Аня закрыла дверь и повернула ключ, и вдруг под ногами заметила клочок желтоватой бумаги. Она развернула его, пробежала взглядом по круглому бабулиному почерку, улыбнулась и спрятала бумажку во внутренний карман пальто.
Дома Аня первым делом пошла на кухню, поставила чайник и развернула записку на столе, трепетно разглаживая каждую морщинку на шероховатой бумаге.
Хлеб на закваске
Сто граммов пшеничной муки,
сто граммов теплой воды,
все соединить…
Федька
Автор рассказа Лера Переславцева
1930
Первый раз Федька увидел смерть, когда ему было два месяца. Она была синяя и холодная. То был февраль с лютыми морозами, и мать без конца подкидывала дрова в печь, причитая:
– Хватило б только до весны.
Одним утром мать вытряхнула остатки крупы из холщового мешка, надела овчинный тулуп, обернулась пуховым платком и натянула старые рукавицы.
– Мурка, подь сюды!
Мурка – старшая, одиннадцати лет, с круглым краснощеким лицом и толстой косой, туго затянутой вокруг головы, положила ухват рядом с печью и покорно подошла к матери.
– Схожу в лавку за крупой в соседнее село. Ты поди одеяла с печи возьми, Федьку укутай да в люльку положи на крыльцо – пущай на морозе поспит. Я к вечеру буду.
Мать взяла с табурета мешочек, потуже затянула пояс и со скрипом открыла дверь, впустив морозный воздух в сени. Мурка метнулась в горницу, ловким движением укутала младенца, вынесла люльку на улицу и поставила на лавку возле избы. Дождалась, пока Федька уснет, и вернулась в дом – печь уж затопилась. Мурка погрела раскрасневшиеся руки, разровняла угли кочергой и поставила кашу томиться. Потом принялась за дела: смела веником пыль, собрала с края стола крошки, а недоеденную корку хлеба завернула в платок и сложила в полотняный мешочек.
Мурка села у окна. Зима устало выдыхала тяжелые хлопья снега на землю, солнце укуталось облаками, и на улице стало тихо и серо. Федя мирно спал в люльке, и она все смотрела на этот снег и представляла, как он падает ей на ресницы, опускает веки, а она силится открыть глаза – но снег тяжелеет и давит своей тишиной.
Она проснулась от крика матери – за окном была чернота.
– Федя! Федя!
Дверь с грохотом стукнула, и в сенях она увидела обезумевшую мать с одеяльцем в руках. Она трясла его и все повторяла: «Федя!» Федя молчал – тонкая младенческая кожа пропиталась ледяной синевой, рот был приоткрыт, глаза не двигались. Мурка стояла в оцепенении. Можно ли ей сейчас завыть от страха, и чего она боится больше: что ей попадет розгами за то, что забыла про брата, или что он умер? Мать поднесла Федю к печи, медленно раскрыла одеяльце, боясь увидеть бездыханное тельце, и уже шепотом, сдавленно и тихо повторяла как молитву: «Федя, Федя, Федя».
Федя спал. У него почти не осталось сил проснуться, но он видел сны – уголок крохотного рта едва успел дернуться, как мать наконец-то выдохнула и зарыдала. Он был слишком мал, чтобы увидеть и понять смерть, – и, может быть, поэтому она не забрала его к себе. Но об этом дне Федя узнает лишь много лет спустя, зимой сорок второго, когда немцы заберут все дрова и оставят их дрогнуть в ледяном доме. И тогда, трясясь от холода, он прижмется к матери, а она скажет:
– Не бойся, Федотка. Тебя мороз не заберет. Мурку нашу забрал, а тебя не тронет.
1949
Второй раз смерть была горячей. То было лето сорок девятого, Федьке было девятнадцать. Он был уже молодым мужчиной, хотя выглядел как мальчишка лет четырнадцати – военный голод дал о себе знать даже спустя годы. Торчащие ребра так и не обросли крепкими мышцами и здоровым жиром. Румяные щеки, несмотря на угловатость лица, пылали юностью и умоляли его влюбляться, петь песни и гулять до рассвета – но Федя был серьезен, помогал что есть силы матери, и до любви ему не было дела.
Однажды мать попросила Федю сходить к соседке обменять картошку на молоко. Он подошел к крыльцу и постучал – послышались глухие шаги и скрип петель. Тетя Нюра распахнула тяжелую дверь, удерживая ее всем телом. Испачканная тестом, она отряхнула руки о передник и громко крикнула:
– Варвара! Помоги, что ж стоишь как вкопанная!
Варвара оказалась ее племянницей, которую Федя раньше никогда не видел, – жила она далеко и приехала этим летом погостить. Она прибежала и, не здороваясь, ловко выхватила у Феди два мешка, скинула их под лавку в сенях и убежала. А через минуту вернулась с бидоном молока.
Тетя взмахнула полотенцем и зашуршала на кухню, довольно что-то приговаривая себе под нос. Но Федя ничего больше не слышал, потому что смотрел на грязный клубень в Вариной руке и думал, что такая некрасивая и кривая картофелина не может лежать на этой нежной белой ладони и касаться тонких хрупких пальцев. Такую руку должно украшать что-то другое – но что именно Федя не мог придумать. Варвара заметила на себе странный взгляд, выпрямилась, отряхнула руки от картофельной пыли и вопросительно посмотрела на него большими серо-синими глазами.
– Незабудки, – вырвалось у Феди.
– А? – Варя нахмурилась, а Федя вдруг спросил:
– Можно называть вас просто Варей?
На следующий день Федя заткнул за пояс льняное полотенце и пошел в лес. Незабудки росли возле ручья в самой глубине, недалеко от домика егеря. Когда Федя дошел до лужайки, раскаленное полуденное солнце уже стояло прямо над головой – казалось, и сам воздух замер, потому что не в силах был шевельнуть ни цветов, ни травы в уморительном зное. Федя всматривался в лепестки и складывал один цветок к другому: некоторые были еще слишком малы для букета, другие уже пожухли на солнце. Наконец, он пошел к воде, чтобы намочить кусок ткани и обернуть цветы.
Федя наклонился к ручью, умыл лицо и решил было прилечь у воды, как шею пронзила острая жгучая боль. Он успел увидеть серую спину змеи, ползущую под камень.
– Гадюка, – прошептал Федя, придерживая рукой