01.10.1921. Снова переменилась погода, по-видимому, время для тех дождей, которых здесь ждут прямо с содроганием, еще не наступило. Генерал Кутепов был в 6-м бронепоездном дивизионе; говорил о предстоящем переезде: часть в Болгарию, часть в Сербию. Все его усилия и мысли направлены к тому, чтобы как можно меньше распылять по разным местам корпус при переезде. Теперь это желание все понимают.
02.10.1921. Весь день большими стаями, вытянувшись в треугольник, с криком летели журавли. Когда над нашими палатками пролетела первая партия, буквально вся линейка была полна народу; все повыскакивали из палаток и молча, с какой-то грустью провожали взглядами этих улетающих птиц. Лишнее ли подтверждение наступления осени, зависть ли к тому простору и той свободе передвижения, которой располагали эти птицы, быть может, летевшие из России, общее ли состояние известной меланхолии от длящейся политической осени, когда молодые, здоровые люди не могут расправить свои крылья и заняться тем делом, к которому они готовились, какие-то, быть может, более сложные переживания, возникшие при виде этого явления — перелета журавлей, который каждый из нас наблюдал у себя в родных местах при других условиях, — или всё это вместе увеличили то щемящее чувство тоски, которое не покидает большинства. «Весной дрозды всегда летят на север», — говорили у нас в Дроздовской дивизии перед нашим наступлением в Крыму в мае 1920 года, а теперь видишь осень, и с весной не связано никаких надежд. Только подпоручик Тулинов, несмотря на свой рост и отпущенную бороду, каждый день затягивает по вечерам жалобным голосом песенку Вертинского словами: «Боженька, миленький, ласковый Боженька, / что тебе стоит к весне / мне, сиротинушке, глупой безноженьке, / ножки приклеить во сне…» и останавливается, так как слов дальше не знает. «Быть может, с наших мест, с севера летят», — говорили в группах, следивших за улетевшими журавлями, и кто-то начал доказывать, что путь с севера России лежит через Гибралтар.
Мы же в небольшой компании, обсудив это чувство грусти, решили, что на мои (ни у кого больше нет) деньги сегодня вечером следовало бы выпить. Так и поступили. Во время ужина мне сообщили, что в городе у штаба корпуса вывешено, что на мое имя пришло два казенных письма. Сообщивший эту радостную весть солдат получил пару рюмок.
03.10.1921. Отправился в город с тем, чтобы получить письма. Перед штабом корпуса, когда увидел своими глазами в списке вывешенных писем и свою фамилию, испытал приятное волнение. Но оказалось, что мои письма отправлены сегодня в дивизион, в лагерь.
Зашел к генералу Шостакову — председателю комиссии «студенческого коллоквиума». Он мне сообщил вторую радость: я попал в число «100» студентов, отправляемых в Прагу. По его словам, отправка обязательно состоится, только на проезд каждый должен самостоятельно раздобыть себе 8 лир, иначе будет замещен следующим кандидатом; кроме того, в ближайшее время нужно будет представить 6 фотографических карточек. Список «100» только отправляется на подпись генералу Кутепову, а потому еще не окончательный, но думают, что командир корпуса утвердит его целиком без изменений.
От генерала Шостакова быстрыми шагами отправился в лагерь, чтобы скорее получить волнующие меня письма. Прибежал в штаб дивизии, там сообщили, что посыльный из дивизиона получил уже письма, в управлении дивизиона сказали, что передали в батарею, и только войдя уже в палатку, я получил их из рук спрятавшего их поручика князя Лионидзе.
Прежде чем вскрыть конверты, я сделал солидную папиросу и выкурил ее: ведь больше трех лет я не имел никаких сведений ни о ком из своих, а время-то было необычное, тяжелое, грозное. Свое первое письмо я начал с эпиграфа из «Послания Дашкову» Батюшкова: «Мой друг. Я видел море зла и неба мстительного кары, Врагов неистовых дела, Войну и гибельны пожары…» Да, эти три-четыре года — море зла. Письма были от Оли и Генриха в одном конверте и Павла Карловича Гризе — в другом. Гризе осели в Берлине постоянно, Арнак там на несколько месяцев, в командировке от эстонской фирмы.
Кругом меня собралось довольно много офицеров, среди них земляки — капитан Низяев и братья Залесские, как будто каждый из них надеялся услышать что-либо и о своих. На первых трех страницах письма Оли никаких страшных сообщений не было; она выражала беспокойство по поводу того, как сообщить бабушке Андрея Седельникова о его смерти: бабушка очень слаба здоровьем и всё время ждет своего Адю. Это обстоятельство, раз Оля заботится так о бабушке совершенно постороннего ей человека, навело меня на мысль, что, должно быть, у нас в доме всё благополучно, о чем я, еще не перейдя на последнюю страницу письма, не преминул сообщить Осе Низяеву, который искренне сказал: «Слава Богу. А о моих ничего не пишут?» Прочтя несколько слов дальше, я передал ему, что весной 1920 года умер мой папа, потом утонула, получив солнечный удар, сестра Аня, умерла сестра Зина, умерла бабушка, расстреляли мужа Аманды… «Вот так благополучно, — сказал Низяев. — Тут можно подумать, что и сам не живешь, если в одном письме сообщают о стольких смертях»… И мы молча закурили. Я во всё время войны мечтал том, как после окончания этой смуты я встречусь со своим отцом… Не суждено… Бедная мать, в течение нескольких месяце лета 1920 года столько смертей подряд…
04.10.1921. Писал письма Арнак и Гризе. Теперь, благодаря выяснившемуся обстоятельству о том, что они все в Берлине, у меня появляется надежда и желание увидеть их как можно скорее, и благодаря отправке студентов в Прагу это уже не досужие праздные мечты.
Денег нет… у всех без исключения ни лепты абсолютно; последняя выдача была 17 августа по полторы лиры. Многие экономят на еде, пока соберется маленькая баночка консервов, и продают ее за полторы-две драхмы на табак. Мне многие должны, и надежд на возвращение пока нет, а у самого теперь тоже почти ничего: берегу несколько драхм на марки для писем — отправляю все заказными, а это по нашему бюджету весьма ощутительно.
05.10.1921. Начал много курить; раньше довольствовался максимум 5 папиросами в день, а теперь — под влиянием писем, возможности выехать в Прагу в Политехникум, проехать оттуда в Берлин для встречи со своими — создалось приподнятое настроение и потребность в связи с этим часто курить, а табаку и денег нет. Получили