29.01.1919. Сегодня мне исполнилось 24 года. Я как-то сказал Андрею, что хотя лета у меня уже достаточно солидные, но особенной солидности у себя я не замечал. Он мне так ответил на это: «Хотя мне уже 28 лет, но до сих пор я считаю себя только большим мальчиком». Всё это ненормальное положение вещей не дает возможности считать себя вполне определенно, для каждого из нас чересчур неясно наше личное будущее и положение, которое займешь потом в государстве и обществе, если останешься живым.
Раздобыл московские советские «Известия» от 15 января старого стиля. Тон у них стал теперь значительно умереннее и, кроме того, нет таких ругательных слов, в подборе которых они изощрялись раньше. Газета эта попала к нам вместе с ее обладателем на одном из участков этого фронта. У нас здесь военные дела обстоят прилично, на Кавказе совсем хорошо; только на Северном Донском фронте казаки отступают. Там опять три сотни с орудиями на днях перешли на сторону красных. Под Пологами в руки большевиков попала часть бронированного поезда «Вперед за Родину», на котором служит мой сослуживец по Гатчине подпоручик Горлов. Интересно было бы узнать что-нибудь про его участь.
30.01.1919. Случайно встретил на вокзале Бориса Борисовича Боркенгагена[89]. Он служит в стрелковом полку Воронежского корпуса Южной армии. В Могилеве он ходил с капитанскими погонами, а здесь у него чин поручика. Говорит, что Петя Шуликов[90] тоже в этом полку и в данное время еще прапорщик, а в Могилеве, он говорил, что выслужил уже штабс-капитана. Когда Андрей увидел Боркенгагена, первые слова его были такие: «Вы служите в Южной армии, какой позор». Это он бухнул в зале 1-го класса, где в этот момент находилось много офицеров Южной армии. Боркенгаген страшно смутился и не знал прямо, что отвечать на это. Про Могилев он говорил, что там творятся ужасы с момента прихода большевиков; относительно наших общих знакомых он знает очень мало; слышал только, что всю семью Сазоновых вырезали там, удалось бежать только одному Борису, который, очевидно, вопреки своим словам, остался там и при большевиках. Какое ненасытное зверство у этих негодяев… Скорее бы со всеми ими поговорили на их собственном языке и расправились бы по их собственному методу. Немудрено самому мирному и тихому человеку войти в ярость, когда узнаешь про советские дела.
31.01.1919. Заболел что-то поручик Лонгвинов. Он ездил несколько раз, в Харцызск в лазарет за медицинской помощью. Про положение лазаретов рассказывает прямо ужасы. Больных так много, что им буквально не подают никакой помощи. Кладут в лазарет и предоставляют собственной судьбе, другими словами, дают возможность прямо умереть на постели. Кто только в состоянии немного двигаться, тот как можно скорее бежит из лазарета, потому что вылечить его не вылечат, а заразной болезнью заразиться там пара пустяков. Подпоручик Ващинский — граф Сольферино-Петруччио тоже не остался в лазарете, а ходит с раной в шее только на перевязки. На Кавказе тоже десятки тысяч больных и раненых красноармейцев достались нам после разгрома большевиков. Что с ними делать, прямо нельзя себе представить, если кругом свирепствует такая сильная эпидемия сыпного тифа.
Город Грозный взят уже несколько дней тому назад, а сегодня в сводке сообщается о взятии Владикавказа. Войска адмирала Колчака взяли Вятку. Интересно, что после занятия Грозного, цена на нефть упала в Ростове с 200 руб. до 6 руб. за пуд. Это называется удар по спекуляции, которая и здесь уже слишком глубоко пустила свои ветвистые корни.
1.02.1919. Пятница. Начиная с понедельника, у нас в канцелярии идет прием добровольно пожертвованного белья для нашей батареи, организованный мною. Больше всего в этом деле помог нам наш квартирохозяин, благодаря которому количество собранного белья превзошло уже наши ожидания. Донцы тоже собирают белье по принудительным мерам. Случайно получилось так, что оба сбора совпали, что и заставило думать о том, что наша затея провалится, так как, казалось бы, люди понесут туда, где этот сбор белья является обязательной реквизицией. Но, как видно, многие охотнее дают нам, а там выполняют только обязательную норму. Интересно отметить то, что более бедная публика значительно отзывчивее относится к чужой беде и просьбе. Многие из жертвовавших белье сами были беднее бедных и нуждались в помощи и между тем все-таки несли.
Я обратил внимание на одного бедняка со вставным серебряным горлом, который принес кусок марли, которую он с трудом достал для себя. Я у него спросил, как он себе достанет, если ему она нужна, а он ответил: «Ничего, это для вас, а я себе как-нибудь раздобуду». Более состоятельная публика не только не хочет чем-либо поделиться, но даже ждет, что ей чуть ли не сейчас должны возместить все те убытки, которые она понесла вследствие хозяйничанья большевиков. Сейфонаниматели Ростова после разгрома сейфов как будто немного сделались мягче и начинают тоже немного уделять армии из своих сбережений. Почин сделали, кажется, пострадавшие. Интересно, искреннее это пожертвование или оно объясняется тем, что благодаря такому случаю широкой публике стало приблизительно известно количество хранящихся в сейфах мертвых сокровищ.
2.02.1919. В Ростове и Таганроге публика под влиянием разных панических слухов и успехов большевиков начала сильно волноваться, а многие уже складывают свои чемоданы и собираются перебираться в Крым. Всё время жили, шутили, веселились, отдыхали, а чуть стало плоховато на Донском фронте, так все эти господа, не думая совершенно о том, чтобы помочь Донцам и своею грудью задерживать красных, взяли да и «навострили лыжи». За чужими спинами только умеют прятаться, а сами ничего не хотят делать. Возмутительный все-таки народ. Сегодня комендант Ростова в приказе говорит о том, что многие обращаются к нему с просьбой дать какую-нибудь тыловую службу призываемому по мобилизации; одни убегают от призыва, другие умышленно увеличивают или уменьшают лета, третьи стараются доказать, что их деятельность в тылу более нужна, чем на фронте и, одним словом, подобно насекомым лезут в щели, лишь бы избежать призыва. А между тем считают себя врагами большевиков и возмущаются ими, а сами по себе поступают так, как будто вся их работа заключается в том, чтобы жить в городе подальше от фронта и прокучивать в разных там кафе и ресторанах десятки тысяч рублей. Разврат в Ростове, Крыму и Одессе дошел до небывалых размеров, а на Донском фронте казаки всё отступают и отступают. Большевики в занятых станицах мобилизуют все подводы и людей; людей отправляют на Сибирский