Однако Молотов считал, что вопрос о Ханко будет решен, как только будет достигнут обмен нотами о взимании арендной платы и о точном определении границ этой территории. Советский Союз не желал соглашаться на компенсацию жителям этого района, а также не желал разрешать финским кораблям проход в водах арендованной территории. По этому поводу были продолжительные дискуссии. Когда я объяснил, что все же необходимо как-то гарантировать права финских граждан в районе Ханко, урегулировать вопросы школьного образования и т. д., Молотов ответил, что после того, как Финляндия эвакуирует население, в Ханко в любом случае останутся только «финский офицер связи» и несколько старушек.
«Но люди могут вернуться туда позже», – сказал я, на что Молотов ответил, что этот вопрос можно будет обсудить, когда жители действительно вернутся позже. Когда я спросил, как должны регулироваться отношения между финскими административными и судебными властями – с одной стороны, и советскими властями, с другой, Молотов ответил: «Там не будет никакой другой власти, кроме советских военно-морских властей». Я ответил: «Советский Союз, например, арендует территорию на Шпицбергене, но норвежские власти по-прежнему имеют там свои гарантированные права».
Молотов: «Мы не арендуем на Шпицбергене никаких военно-морских баз, как это имеет место на Ханко». И все, этот вопрос больше не обсуждался. Были подписаны протокол демаркации границ и карты арендуемой территории и путем обмена нотами достигнута договоренность, что арендная плата будет выплачиваться раз в полгода. Учитывая реальный баланс сил, подготовленные нами предложения имели лишь теоретическое значение.
Согласно статье 4 мирного договора, Финляндия должна была вывести свои войска из фланговой зоны через десять дней после вступления соглашения в силу, после чего оконечность Ханко и прибрежные острова перешли к Советскому Союзу. Передача состоялась в полночь 22 марта 1940 года. Еще до этого русская военная комиссия, уполномоченная специальным разрешением, прибыла на самолете в Ханко для подготовки прибытия и размещения оккупационных войск.
Помимо Энсо, занятого русскими войсками до окончательной демаркации границы, советские войска хотели занять также места, которые, согласно карте мирного договора, находились на финской стороне, несмотря на контраргументы финских военных властей. Я несколько раз выражал Молотову протест по этому поводу. В одном случае местный русский военачальник оправдывал отклонение от линии, установленной в мирном договоре, тем, что получил соответствующие приказы сверху. Подобные аргументы продолжали выдвигаться даже спустя несколько дней после установления точной демаркационной линии. Во избежание более серьезных инцидентов нашим войскам было запрещено применять оружие. Мы неоднократно требовали от советского правительства дать категорическое распоряжение уважать демаркационную линию и, в случае разногласий, ждать решения смешанной комиссии.
Молотов обещал принять немедленные меры в случае установленных отклонений по карте, прилагаемой к соглашению. Все эти вопросы также были решены, за исключением вопроса, касающегося Энсо.
Первое время много неприятностей было с нарушениями границы военными и – меньше – гражданскими лицами. Причиной были в основном недоразумения, поскольку новая граница не была ясно обозначена. В большинстве случаев это было связано с неправильным представлением о направлении прохождения границы, в других – с ошибками ориентации. Даже осенью они все еще держали в плену сорок человек. Я предпринял несколько шагов к ее освобождению. Но недоверчиво относящееся к нам советское правительство заняло бескомпромиссную позицию – оно, очевидно, подозревало нас в каких-то тайных намерениях.
17 апреля у меня состоялся самый неприятный разговор с Молотовым. Он поднял три острых вопроса: Энсо, пограничные инциденты и промышленные объекты, которые были вывезены с уступленных территорий после подписания мирного договора.
«Молотов ни в одной беседе ранее, даже в день начала мирных переговоров 8 марта, не выглядел так мрачно, как вчера», – написал я по этому поводу министру иностранных дел. Молотов раздраженно и резко, даже угрожающе, высказывался о пограничных инцидентах, которые, по его словам, советское правительство считает весьма серьезными. Он расценил эти случаи как провокацию и шпионаж. Среди людей, пересекших границу, был человек с русской фамилией, которого он считал бывшим белогвардейцем. Молотов потребовал немедленно прекратить эти нарушения границы, в противном случае они могут иметь плачевные последствия. Он особо подчеркнул, что обращается ко мне как к финскому посланнику и официальному представителю финского правительства.
Я ответил, что мы в равной степени заинтересованы в предотвращении пограничных инцидентов. Поэтому уже приняли решение об усилении пограничных войск и отводе пограничной охраны на 0,5 километра от границы. И на следующий день сообщил, что отвод осуществлен на 1 километр. Новая граница не везде ясно обозначена, и это может вести к недоразумениям. Молотов подчеркнул, что советские пограничные войска никогда не нарушали границу, тогда как финские войска часто делали это в течение нескольких дней.
Я написал нашему министру иностранных дел. «Однако я не думаю, что они имеют цель спровоцировать конфликты в качестве повода для каких-то новых действий, – писал я в докладе министру. – Тем не менее очевидно, что они по-прежнему имеют в отношении нас подозрения, рассеять или даже уменьшить которые совсем не просто».
Несколько дней спустя у меня состоялся еще один долгий разговор с Молотовым об инцидентах на границе. Мне удалось сообщить ему, что солдат с русской фамилией, которого советские власти приняли за «белогвардейца», был финским гражданином, родившимся в Финляндии и всю жизнь прожившим в Финляндии. Молотов, казалось, несколько успокоился и выразил надежду, что теперь эти пограничные инциденты прекратятся. Когда в ходе дальнейшей беседы я объяснил ему, что нарушения границы произошли из-за незнания границы и связаны с неопределенностью линии границы, Молотов заявил, что