Стоял чудесный летний вечер. Отец предложил совершить небольшую прогулку. Мы порой гуляли с ним вдоль опушки леса, по той красивой лесной поляне перед замком, которую я уже упоминала.
— Генерал Шпильсдорф, к моему сожалению, не сможет приехать к нам в ближайшее время, — сказал отец, когда мы вышли из замка.
Генерал собирался погостить у нас несколько недель, и мы ожидали его прибытия на следующий день. Он должен был приехать в сопровождении племянницы, мадемуазель Райнфельдт, молодой леди, которую я раньше не видела. Однако по описаниям представляла себе очаровательную девушку и надеялась прекрасно провести время в ее компании. Юные горожанки или дамы, живущие в окружении многочисленных соседей, даже представить себе не могут, насколько я была разочарована. Я мечтала об этом визите и новом знакомстве уже несколько недель.
— И когда он приедет? — поинтересовалась я.
— Не раньше осени. Полагаю, месяца через два, — ответил отец. — Я рад, дорогая, что ты так и не познакомилась с мадемуазель Райнфельдт.
— Отчего же? — в замешательстве спросила я.
— Потому что бедняжка умерла, — ответил он. — Я совсем забыл, что не сказал об этом. Тебя не было в комнате, когда я получил письмо от генерала сегодня вечером.
Я была потрясена. В предыдущем письме шесть или семь недель назад генерал Шпильсдорф упоминал, что его племяннице нездоровится, но не было и намека на подобную опасность.
— Вот письмо, — отец протянул его мне. — Он не помнит себя от горя, кажется, им овладело такое отчаяние, когда он писал эти строки, что это похоже на помрачение рассудка.
Мы присели на грубо отесанную скамью под величественными липами. Солнце в меланхоличном великолепии опускалось над кромкой леса, а река, протекающая неподалеку от замка, проходя под крутым старым мостом, вилась среди могучих деревьев, плескалась почти у наших ног, и в ее водах отражался угасающий багрянец неба. Письмо генерала Шпильсдорфа было столь необыкновенным, неистовым и местами противоречивым, что я прочитала его дважды. Во второй раз вслух, отцу, и все равно не могла понять написанное. Единственным объяснением было только то, что горе помутило разум генерала, когда он писал эти строки.
Там говорилось:
«Я потерял дорогую дочь, которую любил как собственное дитя. В последние дни болезни моей ненаглядной Берты я был не в состоянии писать Вам.
До того я и понятия не имел о грозившей ей опасности. Я потерял ее, и теперь истина открылась мне, но уже слишком поздно. Она умерла в блаженном неведении, в святой надежде на вечное спасение. Виной всему дьявол, воспользовавшийся нашим легкомысленным гостеприимством. Я полагал, что приютил в своем доме саму невинность и веселье, очаровательного друга моей усопшей Берте. Святые небеса! Каким же я был глупцом! Господи, благодарю тебя за то, что дитя мое умерло, не ведая причины своих страданий. Она отошла в лучший мир, не понимая ни природы своей болезни, ни отвратительных намерений, повлекших за собой все эти несчастья. Я посвящу остаток своих дней поискам чудовища, чтобы уничтожить его. Мне сказали, я могу надеяться на успех этого благого, праведного дела. Однако сейчас я не вижу даже проблесков света, способного повести меня по верному пути. Проклинаю свое самодовольное неверие, презренное высокомерие, слепоту и упрямство — увы, слишком поздно. Не в силах сейчас выражаться и писать яснее. Я в смятении. Как только немного приду в себя, какое-то время посвящу наведению справок, возможно, для этого придется отправиться в Вену. Когда-нибудь осенью, месяца через два или раньше, если буду жив, мы увидимся, с Вашего позволения. Тогда я и расскажу обо всем, что не решаюсь сейчас доверить бумаге. Прощайте. Молитесь за меня, дорогой друг».
На этом странное письмо заканчивалось. И хотя я никогда не видела Берту Райнфельдт, глаза мои наполнились слезами от столь неожиданного известия: я была поражена и расстроена до глубины души.
Солнце уже село, и наступили сумерки, когда я вернула отцу письмо генерала.
Был теплый ясный вечер, и мы медленно прогуливались, размышляя, что могли значить резкие и бессвязные фразы, которые я только что читала. Предстояло пройти еще около мили, чтобы выбраться на дорогу, пролегающую вдоль фасада замка. К тому времени луна ярко сияла над нами. На мосту мы встретили мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен. Обе с непокрытыми головами вышли полюбоваться чудесным лунным светом.
Приближаясь, мы слышали, как они оживленно переговаривались. Поднявшись к ним на мост, мы огляделись вокруг, чтобы насладиться чудесным видом.
Перед нами лежала поляна, по которой мы только что гуляли. Слева под сенью величественных деревьев, извиваясь, уходила в лесную чащу и терялась из вида узкая дорога. Справа она же вела к живописному горбатому мосту, вблизи которого стояла полуразрушенная сторожевая башня, некогда охранявшая проход. За мостом на крутой, поросшей деревьями возвышенности виднелось несколько скальных останцев, увитых плющом.
Над лужайкой и низинами, словно дым, стелилась тонкая пелена тумана, обволакивая даль полупрозрачной вуалью; то тут, то там в лунном свете мерцала река.
Невозможно было представить более приятной и умиротворяющей картины. Новости, которые я только что услышала, придавали ей меланхолический оттенок, но ничто не могло нарушить глубокую безмятежность, зачарованную красоту туманной панорамы.
Мы с отцом, ценителем живописных пейзажей, молча взирали на раскинувшийся перед нами ландшафт. Гувернантки, стоя чуть поодаль, восхищались прекрасным видом и придумывали для луны красноречивые определения.
Мадам Перродон, полная и романтичная особа средних лет, говорила и вздыхала на поэтический манер. Мадемуазель де Лафонтен, будучи по отцу немкой, а посему претендуя на некие познания в психологии, метафизике и отчасти в мистике, объявила, что столь интенсивный свет луны, как хорошо известно, указывает на особую духовную активность. Воздействие такой яркой луны весьма многообразно. Полнолуние влияет на сны, на сумасшедших, на нервных людей и удивительным образом сказывается на жизненно важных физиологических процессах. Мадемуазель поведала о своем кузене, помощнике капитана торгового судна, который однажды в такую ночь задремал на палубе, лежа на спине, и его лицо освещала полная луна. Он проснулся и обнаружил, что оно ужасно перекосилось, и с тех пор так и не обрело прежней симметрии.
— Луна в такие ночи наделена мистической, магнетической силой, — сказала она, — обернитесь, взгляните на замок: его окна вспыхивают и мерцают серебром, словно невидимые руки зажигают в комнатах огни в ожидании сказочных гостей.
Иногда находит такое праздное состояние духа, когда не хочется говорить, но чужая речь приятна нашим безучастным ушам — вот и я смотрела перед собой, наслаждаясь переливами голосов милых дам.
— На меня что-то