Ничего не напоминало о происшествии, за исключением самой юной леди, которая как раз открыла глаза. Я не могла разглядеть ее лица, но видела, что она подняла голову, растерянно озираясь. Раздался ее нежный жалобный голос:
— А где мамочка?
Наша милая мадам Перродон ласково отвечала ей, заверяя, что все будет хорошо.
— Где я? Что это за место? — вопрошала девушка. — Я не вижу экипажа и Матску. Где она?
Мадам, как могла, отвечала на все вопросы. Постепенно девушка вспомнила о несчастном случае, обрадовалась, что никто из экипажа и сопровождающих не пострадал. Услышав, что мама оставила ее здесь до своего возвращения на три месяца, она заплакала.
Я хотела подойти к ней с утешениями, но мадемуазель де Лафонтен положила руку на мое плечо:
— Погодите, ей по силам общаться только с одним человеком. Для нее даже легкое волнение сейчас чрезмерно.
Оставив нашу гостью заботам мадам Перродон, я решила, что, как только девушку уложат в постель, я поднимусь к ней повидаться.
Тем временем отец послал верхового слугу за доктором, жившим в двух лигах от нас. Для юной леди приготовили комнату.
Незнакомка поднялась, опираясь на руку мадам Перродон, медленно перешла через подвесной мост и вошла в ворота замка. Слуги, ожидавшие в зале, проводили ее в спальню.
Мы расположились в гостиной, длинной комнате с четырьмя окнами, выходившими на ров и подвесной мост. За ними открывался лесной пейзаж, который я уже описывала.
Гостиная была обставлена старинной мебелью из резного дуба с массивными шкафами и креслами, обтянутыми пунцовым утрехтским бархатом. Стены украшали гобелены в больших золотых рамах. Героев в причудливых старинных костюмах изобразили в полный рост в сценах охоты и пиров. Тем не менее комната не выглядела слишком торжественной и потому была весьма уютной. Обычно мы пили здесь чай, поскольку из патриотических чувств отец настаивал, чтобы национальный напиток наряду с шоколадом и кофе регулярно присутствовал на столе.
Итак, мы зажгли свечи и принялись обсуждать случившееся. Мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен разделили наше общество. Юная незнакомка едва добралась до постели и немедля провалилась в крепкий сон. Дамы оставили ее под присмотром служанки.
— Как вам наша гостья? — спросила я, как только мадам Перродон вошла в гостиную. — Расскажите мне о ней.
— Невероятно милая девушка, — ответила мадам, — прелестнейшее создание из всех, кого мне доводилось видеть. Она примерно вашего возраста, нежная и милая.
— Настоящая красавица, — подхватила мадемуазель, которая на минутку заглядывала в комнату незнакомки.
— А какой прелестный голосок! — добавила мадам Перродон.
— Заметили ли вы еще одну женщину в экипаже? — спросила мадемуазель. — Она так и не вышла, даже когда карету ставили на колеса. Только из окна выглядывала.
— Мы никого не видели.
Мадемуазель описала отвратительного вида чернокожую женщину, на голове которой было что-то вроде цветастого тюрбана. Она глазела из окна кареты, кивала, ухмылялась, сверкая белками огромных глаз, и стискивала зубы, словно в бешенстве.
— А вы заметили, как дурно выглядели слуги? — спросила мадам Перродон.
— Да, — ответил отец, входя в гостиную, — уродливый сброд, коего свет не видывал. Надеюсь, они не ограбят несчастную леди в лесу. Отъявленные мошенники, но дело свое знают: в минуту привели экипаж в порядок.
— Смею полагать, они просто устали после долгой дороги, — заметила мадам. — Мало того что они жутко выглядят, у них такие странные лица! Худые, темные, угрюмые. Признаться, очень интересно узнать, что с ними. Надеюсь, юная леди оправится к завтрашнему дню и все разъяснит.
— Вряд ли она будет что-то разъяснять, — возразил отец, загадочно улыбаясь и слегка покачав головой, словно ему было известно больше, чем он мог сказать.
Его недомолвки разожгли во мне любопытство. Как же мне хотелось узнать, что столь сдержанно и серьезно говорила ему перед скоропалительным отъездом дама в черном бархатном платье!
Едва мы остались наедине, я попросила отца рассказать обо всем. Долго упрашивать не пришлось.
— Нет особых причин скрывать от тебя. Дама выразила нежелание обременять нас заботами о своей дочери, ссылаясь на то, что девушка — создание нервное, слабого здоровья, однако не страдает припадками и наваждениями любого рода и находится в абсолютно здравом уме. Дама сама обо всем заговорила, я не спрашивал ни о чем.
— Как странно было упоминать такое! — отозвалась я. — Совершенно излишне.
— Тем не менее что сказано, то сказано, — рассмеялся отец, — и раз уж ты хочешь знать все подробности, то их осталось совсем немного. Дама сказала: «Я еду по делам жизненной важности». Она подчеркнула это: «По делам тайным и неотложным. Я вернусь за дочерью через три месяца, а до тех пор она не откроет вам, ни кто мы такие, ни откуда прибыли и куда направляемся». Вот и все. По-французски она говорила очень чисто. Сказав, что дела «тайные», она замолчала на несколько секунд и строго смотрела мне в глаза. Полагаю, поездка действительно очень важная. Ты сама видела, как поспешно она уехала. Надеюсь, я не совершил большую ошибку, приняв юную леди в нашем доме.
Что касается меня, я была в совершенном восторге. Мне не терпелось увидеть гостью, поговорить с ней. Я ждала, когда позволит доктор. Вам, городским жителям, не понять, каким большим событием в моей одинокой жизни стало бы появление новой подруги.
Доктор прибыл только к часу ночи, но как можно было лечь спать, когда у нас наверху была таинственная гостья? Уснуть я была не в состоянии настолько, насколько мне неподвластно было догнать пешком экипаж, на котором умчалась дама в черном бархатном платье.
Спустившись в гостиную, доктор сообщил нам благоприятные вести о состоянии пациентки. Она уже совершенно пришла в себя, выглядит здоровой, пульс ровный. Она не получила никаких телесных повреждений, небольшое нервное потрясение сошло на нет. Нет причин ограничивать общение с ней, разумеется, можно навестить ее, если мы обе этого желаем. Получив разрешение, я тотчас отправила горничную спросить, позволит ли гостья заглянуть к ней на несколько минут.
Горничная тотчас вернулась с ответом: незнакомка будет очень рада меня видеть.
Разумеется, я не заставила себя ждать.
Нашу гостью разместили в одной из красивейших комнат замка. Возможно, она была немного помпезной. На стене у изножья кровати висел темный гобелен, изображавший Клеопатру с аспидом у груди. Чуть поблекшие гобелены на других стенах также изображали классические сцены. Золоченая резьба деревянных рам и яркие краски прочего убранства уравновешивали мрачный колорит старинных гобеленов.
У изголовья горели свечи. Девушка сидела. Ее фигурку облегал мягкий, расшитый цветами шелковый шлафрок[10] на атласной