— О Боже мой! — воскликнул Бенишу, проникаясь рассказом. Но Моргенштерн махнул на него рукой.
— Господи! Да не было там никаких москвичей. Хотя мы с моим купи-продаем, признаться, тоже тогда струхнули. Ощущение страха было столь выраженное, что я даже почувствовал в принесённом от зарослей ветерке запах лавандового рафа и жареных семечек. Мы тогда остановились и стали смотреть по сторонам, думая и гадая, откуда на нас будут кидать арканы. Но никого мы не заметили, вообще никого, кроме барсуленей. Не было там никаких москвичей, как мы ни крутили головами. Но когда мы с купи-продаем обернулись на наш корабль, мы увидали ужасное. Все моряки, что были на корабле, собрались на носу и шестами отталкивали его от берега. Да, господа, эти укурки отталкивали от берега наше корыто и при том закатывались со смеху. А ублюдок капитан в свой капитанский рупор проорал нам: «Прощайте, ушлёпки! До новых встреч!». И начал петь песню «Гуд бай май лав, гудбай!». Скотина, ещё как нарочно не попадал ни в одну ноту. И самое главное, господа, что все остальные торгаши, барыги и купи-продаи на том корабле тоже смеялись над нами, махали нам руками и тоже орали изо всех сил: «До новых встреч, ушлёпки, до новых встреч!». Бежать к кораблю обратно? Это было невозможно, в той грязи каждый шаг давался с большим трудом, и я понял, что нас просто кинули. Рыжий капитан Дональд, этот вонючий нарцисс, отомстил мне за мой бунт, за мою публичную над ним победу. А этот дебил Бернар-Аарон ещё и подливает масла в огонь, такой сообщает мне: «Они теперь наши товары поделят!». Будто я сам этого не понимал! И так мне захотелось хлестнуть ему лопатой по уху, что я едва сдержался — так как понимал, что в сложившейся ситуации он может мне ещё пригодиться. Я лишь сказал ему: «А чего ты раньше об этом не думал, дафук?».
⠀⠀
⠀⠀
Глава двадцать седьмая
⠀⠀
В общем, постояли мы ещё немного в грязи, поглядели, как уплывают наши товары и как капитан, матросня и наш собрат-торговец закатываются на нём со смеху, не переставая махать нам руками на прощание. Поглядели мы на это и пошли к вигвамам. Ну, эти вигвамы стояли там уже давно, я думаю, капитан Дональд видел их не раз, но там мы никого не нашли, кроме отшлифованных жуками и клещами костей; все люди были давно сожраны бобрами, пеликанами и воробьями. В общем, нам с Бернаром-Аароном пришлось бросить все свои товары, кроме двух лопат, и пойти на возвышенность к рябинам. И мы пошли. И мы не знали, куда нам идти, и у нас не было ни еды, ни воды. А время уже шло к вечеру. На возвышенности стало посуше, и местность шла вниз, в сторону юга. Так мы и пошли. Этот Бернар стал ныть, что он не путешественник, а философ, что он не может долго ходить, что ему нужна ванна и чистые носки. В общем, он оказался обычным городским чистоплюем, хилым болтуном с гуманитарным образованием, то есть человеком в жизни абсолютно бесполезным, и посему он стал сильно меня раздражать. Но я понимал, что в этих диких местах даже он может быть полезен, поэтому сдерживал себя при всяком позыве хлестануть ему лопатой. И правильно сделал, так как людей вокруг не было: никаких ни поместий, ни сел, ни кибуцев — ничего; даже гойских хат, и тех не было. Вокруг была настоящая первозданная пустыня. И мы с этим шлимазлом по ней пёрли куда-то в сторону юга. А к вечеру как раз от реки стали доноситься крики бобров. Да, господа, да… Этих тварей там оказалось очень даже немало. И пеликаны стали на вечерней зоре подниматься в небо. А от дороги было не уйти: слева бесконечный прибрежный ил и колючие рябины, а справа хляби, в которых кальмаров просто тысячи. Они просто кишели в жиже. Как вспоминаю, так содрогаюсь. И что бы вы думали — этот Бернар-Аарон ныл всё больше и больше, и чем дальше мы шли, тем тяжелее мне было не приложиться к его философской башке лопатой. Как я тогда удержался, честное слово, — ума не приложу. Но, как говорится, всё, что ни делается, всё к лучшему. Этот человек впоследствии спас мне жизнь, хотя и ничего сам не предпринял для этого.
— Послушайте, Моргенштерн, — говорит тут доктор. — Все эти путешествия Гулливера нас, конечно, очень забавляют, но когда вы уже расскажете, где вы взяли эти тетради?
— Сейчас, господа, сейчас я вам об этом и расскажу, — он в который уже раз берётся за свою огромную бутыль и наливает себе в чашку спиртного. После выпивает с задумчивым взглядом и продолжает:
— Уже солнышко стало опускаться, а нам всё страшнее и страшнее, бобры-то, курвы, собаки поганые, просыпаться скоро начнут, я уже взмок, но шагаю, шагаю изо всех сил, хотя и непонятно куда, потому как очень мне не хочется на этой страшной дороге ночку встретить, а этот мой придурок уже задыхается, но отставать не хочет никак, бежит за мной, но ныть при этом успевает. И тут мы увидали бетонный столб! Вкопанный возле дороги. И на том столбе была надпись, — тут Фриц Моисеевич делает напряжённую паузу, и когда нужное настроение было достигнуто, он заканчивает: — «Посёлок Ситно».
— Ситно? — глаза учёного стали ещё более ошалевшими, чем были.
— Ситно? — теперь и трезвый или даже холодный взгляд инвестора стал заметно выразительнее. Видно, и его это название поразило. Поразило оно и юношу, но у того хватило выдержки внешне никак не реагировать на этот