— Ты принёс наличные, но я вся безразличная.
А за этим последовал следующий…
— Я сижу вся такая красивая,
Я пью свой вишнёвый раф,
Ты же в сумке лежишь расчленённый весь,
Ведь мы в Петербурге, а ты был сегодня неправ.
И так продолжалось почти час, Свиньин только и делал, что нахваливал её стихи. Но вот Муми — она, стоя за спиной поэтессы, то и дело корчила рожицы и закатывала глаза, так что, казалось, они вот-вот провернутся вокруг оси. Но поначалу всё это ассистентка делала беззвучно, пока наконец после одного из стихов она не выдержала и не сказала:
— Лиля, стоп токин, плиз, ну рили, на улице уже смеркается, а господин посланник ещё хевент дина (не ужинал).
На это президентка бросила на Муми испепеляющий взгляд, но поделать ничего не могла. И стала собирать свои листки и нехотя прощаться. А когда она наконец ушла и ассистентка исполнила возле запертой двери танец победы и радости, шиноби и говорит ей:
— Боюсь, напрасно вы её прервали. Она ещё припомнит это вам.
— Да, — беспечно отмахивается та, — отобьюсь, а вот вы… — она начинает выкладывать принесённую им еду на стол, наливает чай.
— Что я? — интересуется шиноби, подходя к столу.
— Как вы можете быть таким добрым к этой тупой педовке? Сидите слушаете её, а у самого тоска ин айс! Как вы вообще, такой добрый мэн, решили стать убийцей? Вам, к примеру, закажут вырезать какую-то семью, и как же вы будете убивать чилдрен и вумэнс?
— Ну, от таких заказов сложных судьба меня убережёт, надеюсь, — отвечал ей шиноби. И тут же предлагал ей: — Разделите со мной мой ужин, Муми?
— Нет, я в столовку сбегаю, зачем я буду вас объедать? Тем более что сегодня в господской столовке осьминоги! — она даже облизнулась. И сказала: — Пойду возьму себе порцию, тайм фо дина!
И она убежала на улицу, а Свиньин спокойно и с удовольствием продолжил ужин, после которого собирался помыться, немного почитать и потом пораньше лечь спать, так как путешествие за мёдом и последовавшие за этим дни не давали ему полностью выспаться. В общем, у него были планы на этот прекрасный вечер. Но, как говорится, человек предполагает… Он уже поужинал, помылся и надел чистую одежду, когда услышал быстрые шаги с улицы. То была Муми, она влетела в дом, глаза круглые от ужаса, и выпалила с порога:
— Руки-загребуки!
— Что это значит, в самом деле? Яснее говорить извольте! — усмехается юноша.
— Марьянка «Руки-загребуки»… Кажется, сюда идёт, — ассистентка подбегает к тёмному окну.
Шиноби идёт за нею, и там, в почти полной темноте глубокого вечера, видит только огни поместья и один огонёк близкой лампы.
— Вон они, их трое, — говорит Муми с возбуждением. — Все трое — бабы. Все из истинных. Я мимо них пробегала.
— Они гуляют просто, — предполагает юноша, — я вижу их уже не первый раз.
— Ой, хорошо бы! — восклицает она, не отрывая взгляда от плывущего в темноте огонька. — Слава демократии, хоть бы и вправду прогуливались!
Но… нет, огонёк не проходит мимо их коттеджа, а как раз наоборот, сворачивает к нему.
— О май Год! Они сюда идут! — Муми стала метаться по комнате, стала спешно убирать со стола то, что Свиньин не доел, накрыла всё полотенцем, схватила его грязную одежду, забросила её под кровать, схватила таз с грязной водой, подбежала к двери и, распахнув её, выплеснула воду на улицу. Ассистентка очень волновалась.
— Мне кажется, взволнованы вы слишком, — говорит ей Ратибор, не отходя от окна и следя за приближающимся огоньком фонаря. Но он немножко кривил душой; честно говоря, юноша и сам немного волновался, но всё ещё надеялся, что благородные дамы всё-таки развернутся и пойдут прочь от его жилища. Но пока что они шли именно к нему. А Муми сдавленным голосом и говорит ему:
— Да не взволнована я, я сейчас просто опозорюсь от страха.
— И есть причина для того?
— Оф коз есть! Все знают, что она никому не прощает своих ошибок, — отвечает ассистентка сдавленным голосом.
— М-м, — понимает Свиньин. Он делает вид, что хладнокровие не покидает его, но на самом деле, чем ближе фонарь к его порогу, тем большее волнение охватывает юношу. Но это не страх, как у Муми, это волнение проистекает из чувства иного рода. А гости-то уже у порога, шаги на крыльце, он различает женские голоса… Смех? Да, тихий смех за дверью, и наконец — стук в дверь. Уверенный стук, а затем снова голоса и тихий смех.
— Быть может, вы откроете гостям? — интересуется Ратибор и кидает взгляд на ассистентку.
Нет, она не откроет. Она просто в прострации или, скорее, в оцепенении. Замерла и побелела. И шиноби, хоть и волнуется, тем не менее идёт к двери и открывает её.
— А вот и он, наш очаровательный посланник наших не очень-то добрых соседей, — так и полилось серебро из-за порога. — Здравствуй, мальчик.
Да. Никаких сомнений у него не оставалось. Почти в темноте и в тёмном плаще до пят, с капюшоном на голове… но это была именно она, Марианна, в девичестве Эндельман, по последнему мужу Кравец, одиннадцатая, а со слов Муми — вторая наследница великого дома. Надо признаться, юноша был немного вне себя от визита такой высокопоставленной гостьи, тем не менее дело своё Ратибор знал и поклонился ей.
— Прекрасная принцесса, — но от прохода не отошёл; он даже в таком возбуждённом состоянии, почти пьяный от волнения, помнил о своём статусе и том, как этот поздний визит может отразиться на его миссии.
— О! Принцесса! — воскликнула Марианна и засмеялась, а потом обратилась к своим спутницам: — Мне это нравится. А почему меня никто так не называет при дворе?
— И вправду, — соглашается одна из спутниц, голос которой тоже был Свиньину знаком. — Надо будет ввести подобное обращение в обиход, прикажу вписать его в ваш титулярный список.
— Ну так что, мальчик, ты меня впустишь наконец, или так и будем торчать у всех на виду на твоём пороге? — спрашивает Марианна. И так как он не решается сразу ей ответить, она говорит ему: — Или ты хочешь, чтобы мои мужья узнали, что я была у тебя так поздно? Да и невежливо это, наконец, держать женщину у себя на крыльце, не давая ей войти.
Да, это было