— Не смею отказать прекрасной даме, — отвечает юноша и отходит, освобождая проход. Он чувствует, что это всё может закончиться нехорошо, но раздражать одну из самых влиятельных особ дома Эндельманов шиноби не решается, тем более здесь его ассистентка, а с красавицей пришли две её товарки, так что в этом слегка несвоевременном визите, возможно, нет ничего предосудительного.
Но в его дом вошли только две женщины; одна, та, что была с зонтом, осталась на улице. А Марианна замерла посреди комнаты, оглядывает её, скидывает капюшон с головки и замечает:
— Скромненько ты живёшь, мальчик.
И прежде чем юноша успевает ответить, красавица поднимает руку вверх и щёлкает пальцами. А потом изящным и плавным жестом указывает пальцем на дверь. Молодой шиноби не понимает смысла этих жестов, но это потому, что всё это было адресовано вовсе не ему. А вот Муми… она всё поняла моментально. Ассистентка пискнула по-крысиному и пулей кинулась к двери. Секунды не прошло, и… как будто её тут и не было в этот вечер. А дама, пришедшая с Марианной Кравец, вдруг заглядывает под его кровать, потом подходит к комоду и выдвигает ящики, один за другим, а после даже заглядывает за печь, ищет, что ли, кого-то за нею? В общем-то, больше в его жилище и заглянуть-то было некуда, посему она говорит красавице, которая терпеливо ждала:
— Нет ничего.
И… выходит вслед за Муми на улицу, прикрывая за собой дверь.
А гостья и поясняет ему:
— Извини, мальчик, но эти предосторожности необходимы; матушка следит за мною с маниакальным вниманием богоизбранной мамаши, как будто я не взрослая замужняя женщина семидесяти шести лет, а тридцатилетний подросток. Но теперь всё в порядке. Мы одни.
Одни? Ну… Юноша как раз надеялся, что не окажется с Марианной один на один почти ночью у себя дома. И если он до этого момента волновался, как волнуется всякий молодой человек при встрече с настоящей красавицей, то теперь его волнение приобрело несколько иной характер. А Марианна к тому же подходит к двери и запирает её на засов.
«Что это за визит? В чём суть его, в чём цели? Перед аудиенцией у мамы явилась ко мне дочь её, зачем? Уж лучше вызвала б меня к себе при свете дня. Но нет, она ко мне явилась ночью! То провокация или игра? То знать бы наперёд хотелось. А впрочем, пусть начнёт; быть может, и пойму, в чём тайна этого внезапного явленья».
А Марианна, ещё и усугубляя его тревоги, говорит ему с самой милой улыбкой, какую он только видел в своей жизни:
— Тебя выбрали, малыш, никого больше нет, только ты и я.
В общем-то, Свиньин был не из тех, кто лезет за словом в карман; может, он иногда и не сразу отвечал на какой-то вопрос, но это потому, что подыскивал правильный такт словам и фразам. А вот тут он как раз не знал, что и ответить. Сказать, что рад этому выбору? Это значит только усугубить ситуацию и дать ей продолжение; сказать что-то против — разозлить эту сногсшибательную гостью, которая к тому же, как утверждают некоторые, обладает не очень мягким нравом. А Марианна и говорит ему всё с той же улыбочкой:
— Ну что ты оробел? Наверное, мальчик, ты, как и все мужчины, боишься умных женщин?
Здесь ему уже нужно было что-то отвечать, ну хотя бы для того, чтобы не выглядеть олигофреном. И он не нашёл ничего лучше, чем произнести:
— Признаться, сильно испугаться мне случая ещё не представлялось.
— О! — тут Марианна засмеялась. — А ты умеешь быть колючим, — и этот смех снял с него ступор, который до сих пор почти сковывал его. А женщина подошла к нему ближе, повернулась спиной и сказала:
— Помоги мне, — и повела плечами.
⠀⠀
⠀⠀
Глава тридцать вторая
⠀⠀
Свиньин едва успел поймать её спадающий плащ. Но не оплошал, а заодно почувствовал, как волна чарующего аромата красавицы обдала его. Он хотел повернуться и повесить её плащ на вешалку возле двери, но… замер с ним в руках… И после того, что открылось его взору, единственной мыслью, которая сформировалась, несмотря на ужас в его мозгу, была мысль, выражаемая всего одной панической фразой, которую он едва не выкрикнул вслух: «Это провокация!».
Ну а что это ещё могло быть? Марианна была одета в короткий жакетик нежно голубого цвета, из-под манжетов и воротника которого чуть выбивалось полотно белоснежной рубахи. Жакетик этот едва дотягивался до крестца этой необыкновенной женщины, а вот дальше… после ткани жакетика… то есть чуть ниже этой одежды прикрывали её божественное тело только… изящные лакированные сапожки, что поднимались от стопы до середины голени. Всё остальное было открыто взгляду юноши. И держа её плащ в руках, стоя у неё за спиной, он прекрасно видел не прикрытые даже самой тонкой тканью самого изысканного белья идеальные ягодицы и не менее идеальные бёдра шикарной женщины, одиннадцатой наследницы стола Эндельманов. Да. Теперь у него точно не было сомнения в том, что это…
«Это провокация!».
А ещё он ждал, что она сейчас закричит, начнёт звать своих спутниц, которые ждали её за дверью, и что те начнут биться в запертую дверь и стучать в окно, и в результате устроят грандиозный скандал… Он был почти в шоке от всего происходящего. Даже раскрыл рот, чтобы с приличествующей настоящему посланнику твёрдостью сделать какое-то умное заявление, заявить, так сказать, какой-нибудь решительный протест… но ничего не сделал. Воздуха ему, что ли, на это не хватило. В общем, не смог он выразить протест и просто стоял с открытым ртом в полном оцепенении, ожидая чего-то страшного. Но вместо всякого представляемого им ужаса Марианна вдруг повернулась к нему лицом и, нисколечко не стесняясь этого смелого костюма, своим пальчиком с идеальным маникюром, снизу надавив на его челюсть, прикрыла ему рот и произнесла томно и негромко:
— У меня четыре мужа, мальчик, и строгие брачные контракты, так что имей в виду… Смотреть можно сколько угодно, а трогать… — она тем же самым пальчиком с маникюром стала качать у него перед самым носом, — нет, нет, нет… Ты меня понял, мальчик?
«Смотреть?».
Теперь шиноби немножечко одеревенел от всего происходящего и, даже если бы и захотел, не смог бы опустить взор ниже края её жакетика. Хотя, честно говоря… конечно же, уже думал об этом… Но пока её карие глаза или, правильнее сказать, глаза цвета насыщенного граната буквально