— Собака!.. Собака!.. Свинья!..
А этом зале его ждали господа из специальных служб. Серьёзные люди из безопасности. Солдаты в панцирях и железных головных уборах, на сей раз шляпах. Лейб-гвардия. Видно, до мамаши было уже недалеко. Тут же уже были и уродливые нюхачи, в том числе тот самый Антуан, который уже обнюхивал шиноби.
А один немолодой человек в партикулярном костюме, хорошо выбритый, но с пейсами, подошёл к нему и, протянув руку, сказал холодно:
— Оружие.
Шиноби молча достал из-за пояса вакидзаси, вытащил из рукавов два куная — на этот раз он взял их специально, для важности и для видимости — также вытянул из-под пояса кусари-фундо и даже снял сугэгасу; всё это он передавал господину, а тот — стоявшим за ним людям. И когда всё оружие было передано, тут господин и говорит:
— А теперь разувайся и раздевайся.
Ну а вот это было уже чересчур. Нет, Ратибор, конечно, всё понимал, безопасность и всякое такое, вот только раздеваться он не собирался. И просто стоял и смотрел на господина, а тот повторил:
— Раздевайся, — и пояснил: — Мы будем тебя обыскивать.
А люди за порогом снова оживились и загалдели:
— Обыскать свинью… Догола его, догола… У него в заднице, может, спрятано что. Может, нож. Собака, убийца… Пусть дальше идёт голым, и босиком. Обыск! Обыщите собаку! Пусть не идёт, а ползёт к матушке на карачках! И чтобы голый! Свинья! Да, пусть ползёт, а стража чтобы его пинала! — а потом они очень дружно и слаженно стали скандировать, как на стадионе, яростно потрясая крепко сжатыми кулаками:
— Со-ба-ка! Со-ба-ка! Со-ба-ка!
Да, эти господа в их злобных фантазиях и оскорблениях были недурны: напористы и даже изобретательны. Но это ровным счётом уже никак не влияло на юношу. Если поначалу, от новизны, так сказать, ощущений, он ещё немного тушевался, то теперь его выработанное тяжёлыми практиками хладнокровие снова взяло верх над его чувствами. И он, холодно глядя на человека, требовавшего у него разоблачиться, и говорит ему со спокойствием:
— Вы, видимо, ни разу не читали свода правил, что зовётся протоколом, который все великие дома, включая ваш, однажды подписали. Тот протокол гласит, что дипломату никто не смеет угрожать и даже не смеет унижать его публично, тем более публично раздевать.
И тогда мужичок хмыкнул ехидно и произнёс:
— Так там имеется в виду, что дипломат будет из истинных людей, а ты какой-то поганый гой, так что давай, давай… не затягивай. Раздевайся и радуйся, радуйся, — и он при этом снова ухмыляется.
Но юноша, глядя ему прямо в глаза, опять отказывается:
— Я протокол читал неоднократно, и там ни слова нет про истинный народ. Там только сказано про уважение, с которым должно любого дипломата принимать. И там упоминается как раз, что есть неуважение к послу; и то, что вы хотите предпринять, как раз то самое и есть неуваженье!
— Так ты что? Отказываешься, что ли, раздеться? — искренне удивляется мужчина и при этом оборачивается ко всем остальным присутствующим в зале и за порогом, всем своим видом как бы произнося: нет, ну вы видели это? Это ведь вопиющее хамство!
— Разденете меня вы только силой, — отвечает юноша так твёрдо, что даже столпившаяся у входа в зал массовка попритихла.
— Ну… тогда… — кажется, господин бросает последний козырь в их споре: — Тогда ты не будешь допущен в покои матушки!
— Пусть даже так, но унижения я дому Гурвицев не принесу, — шиноби качает головой.
— Что он сказал? — заговорили у него за спиной яростные танцоры и прыгуны. Они не очень хорошо слышали его ответ и поэтому стали спрашивать друг у друга: — Что он там лепечет, этот пёс, что отказывается от великой чести? Он, что, посмел отказаться от аудиенции? — и после этих вопросов к людям вдруг приходит прозрение: — Да это же оскорбление! — тут же забубнили они дружно. — Оскорбление! Оскорбление! Этого гойского пса нужно убить! Азазелева свинья! Убить! Убить! Убить!
Да, ситуация, как показалось юноше, стала накаляться, хотя эта толпа в своих меховых шапках и халатах, со своими очками, своими худыми ногами в белых гольфах особой угрозы для шиноби, конечно, не представляла, пусть их хоть тридцать человек толпится в дверях. А вот охрана матушки… Это да, это были суровые ребята. И, главное, в кирасах и наплечниках. Свиньин даже взглянул на тех людей, что держали его оружие. В принципе, добраться до своего вакидзаси он мог, как ему казалось, без труда. А уже дальше… И тут… нет, ему не послышалось… из того зала, в котором встречала его вся массовка, послышались какие-то восклицания. Люди у порога стали оборачиваться назад, шушукаться, переговариваться негромко. И юноша в общем бурчании только одно слово расслышал отчётливо, и это слово было:
— Она!
После чего буйные у дверей стали расступаться, как по команде, освобождая проход, расступаться и тут же, прикладывая руки к груди, низко кланяться. И стало очень тихо во всём большом пространстве, так тихо, что Свиньин услыхал стук каблуков и шелест юбок. И уже в проходе меж расступавшимися и кланяющимися он увидал трёх дам, что шли как раз к нему. И первой шла действительно ОНА, самая красивая женщина на свете… во всяком случае, как считал молодой шиноби.
⠀⠀
⠀⠀
Глава тридцать восьмая
⠀⠀
И да, теперь на ней была изумительная синяя юбка, струящаяся вокруг её бёдер и ног при каждом шаге, и, как всякая приличная и замужняя женщина, Марианна покрыла голову роскошным шейтелем (париком). За нею шли ещё две дамы в не менее дорогих париках. Женщины, следовавшие за четвёртой наследницей Эндельман, были вызывающе хороши и на вид высокомерны и властны, что уж там говорить о самой Марианне Кравец. И все, все без исключения, кто был в том зале, стали склоняться перед нею. Да, Марианна, несомненно, имела при