– Где мой сын? – по слогам проговорил он.
– Там, где ему место! -выплюнула Агриппина ему в лицо.
– Где он? – скальпель слегка надрезал белую кожу.
– В саду, ежели отыщешь. Он мёртв. Я похоронила его, – бросила равнодушно Агриппина и тут же обмякла.
– Друг, присмотри, – бросил Иннокентий Прокопьевич на бегу коллеге, тот кивнул, поражённый происходящим, – А вы за мной!
Дуняшка, Аннушка и Пелагея Дмитриевна беспрекословно повиновались приказу хозяина и вслед за ним покинули кабинет, остро пахнущий железом и сырыми тряпками.
Глава 11
Иннокентий Прокопьевич распахнул дверь и всех стоящих за его спиной обдало сильным порывом ветра, закружило ледяным вихрем, плюнуло в лица мокрыми комьями снега, едва не сбив с ног. Какое-то безумие творилось в природе. На дворе мело так, что не видать было ни зги. Всё смешалось воедино в этом сумасшедшем вихре – небо и земля, луна и звёзды. Дворовые постройки и забор плясали в бешеном хороводе. У липы, что росла возле ворот, сломало большую ветвь и ветер таскал её по сугробам двора, как огромной метлой разгоняя снежные заносы. Спустившись с крыльца, люди застыли на месте, пытаясь раздышаться, совладать со стихией. Снег ослеплял, не давал открыть рта, сделать шагу.
– Она сказала, что Митенька где-то в саду! – прокричал доктор сквозь вой бури, – Нам нужно найти его! Немедленно!
Пелагея Дмитриевна, Аннушка и Дуняшка закивали часто-часто и, согнувшись в три погибели, подобрав юбки, принялись протискиваться сквозь буран в сторону сада. Доктор убежал вперёд. Ветер, казалось, не брал его. Дикое, лихорадочное возбуждение владело им всецело. Окровавленный костюм застыл на морозе и встал колом, образовав ледяные доспехи на его теле. Руки, так и не отмытые от истекающей из его супруги крови, казались одетыми в тёмные перчатки. Глаза лихорадочно блестели, выискивая хоть какие-то приметы следов. Но это было напрасно. Мело так, что следы, оставленные даже им самим тут же заносило напрочь. Женщины шли гуськом, выйдя в сад, они разделились.
– Нет. Это не дело. Так мы не найдём ребёнка, – прокричала Аннушка, – Я сейчас лампы принесу.
И она побежала обратно в дом, едва вытаскивая ноги из снежных барханов, коими перемело всё вокруг. Покуда она не вернулась, Дуняшка с пожилой кухаркой слепо шарили руками в снегу поблизости с собою, впрочем, безрезультатно. Когда Аннушка вернулась с лампами, дело пошло спорше. Женщины разделились и отправились через заносы в разные концы сада. Следы Агриппины искать было бесполезно – в такую метель всё давно замело. Кто знает, сколько уже прошло с тех пор, как Агриппина Лаврентьевна выходила в сад, чтобы…
– Чтобы что? – Дуняшка даже застыла от этой мысли, до сего момента ей отчего-то думалось, что хозяйка просто вынесла сына в снег, оставив там, но теперь вдруг она ясно представила, как мать раз за разом протыкает пухлое тельце сына той же самой спицей, которой, которой…
– Бр-р-р, – эту картину хотелось скорее забыть, вычеркнуть из памяти, стереть, и Дуняшка, захватив горсть снега, обтёрла им пылающие щёки.
– Иннокентий Прокопьевич! – закричала она во тьму, но вой ветра тут же заглушил её крик, унёс в сторону, бросил в сугробы, развесил на голых ветвях груш и слив, росших в саду в изобилии.
– Да куда же он ушёл-то во тьму? Ведь не видать ни зги. Иннокентий Прокопьевич, где вы? – снова прокричала Дуняшка, – Лампу, лампу хоть возьмите!
Но сад молчал, лишь неистовствовал в непроглядной тьме ветер, выл и рычал, сыпал снегом и тут же сам рвал сугробы в клочья, поднимал столпы снега ввысь, закручивал вихрями…
Два едва мерцающих огонька бродили промеж деревьев, то опускаясь, то вновь поднимаясь выше. Доктора же и вовсе нигде не было видно.
– Что ж ты будешь делать? – неожиданная тоска вдруг накрыла с головой, захотелось завыть вместе с этим диким февральским ветром, упасть в снег и замолотить руками и ногами, оборотиться лесным зверем из чащи и бежать, бежать неведомо куда, покуда держат ноги, а потом упасть ничком в сырой, пахнущий грибами и лесом мох, и грызть его зубами, рыть ногтями неистово, бешено, рьяно. Словно в ответ на её чувство где-то в близком лесу завыли волки.
– Во темном бору, во сыром бору,
Там, где вороны кличут нам беду…
Дуняшка потрясла головой, чтобы избавиться от навязчивой, жуткой мысли и принялась ощупывать онемевшими от мороза руками снег вокруг.
– Где же ты… Митенька?
Она вновь поднялась и прошла несколько шагов, опустилась и опять принялась искать в снегу. Пальцы распухли и уже не гнулись, сделавшись похожими на клещи. Ветер размотал полушалок, забил снегом волосы. Дуняшка решила сбегать в дом за рукавицами, ибо так искать не дело, придержав платок она стала подниматься, но тут запнулась о подол своей юбки, повалилась навзничь, инстинктивно выставив вперёд руку, и та провалилась в пустоту и уткнулась во что-то мягкое. Дуняша взвизгнула, ошалев, словно дотронулась до чего-то мерзкого, противоестественного, но тут же, осознав, что это, вернее кто, встала на колени и прижала руки к груди. Шальная дума пронеслась в мыслях – а не смолчать ли? Никто не узнает, что она обнаружила Митеньку. Да он, скорее всего, и помер уже в такой холод. Но она тут же отмела её, нет, нет, нельзя, неправильно это. И, закричав, что было сил: «Он здесь! Я нашла его!», принялась разрывать снежный кокон.
Когда все собрались в кабинете доктора – трясущиеся от страха и холода, державшиеся на пределе своих возможностей – Тимофей Иванович с Иннокентием Прокопьевичем взялись за мальчика. Он был посиневшим и совсем холодным, но доктор с безумным лицом твердил, что не верит в смерть сына и тот жив, надо только помочь ему, провести оживляющие мероприятия. Тимофей Иванович поджимал губы, хмуро и строго глядя из-под пенсне на младенца, но молчал, ибо обезумевший от горя отец должен был сам догадаться о том, что всё кончено. Все доводы были сейчас бесполезны, доктор остался бы глух к ним. Сердце мальчика не билось и Тимофей Иванович явственно слышал это. Пятна Лярше на роговице говорили о том же. Трупные полосы на боку, там, куда стекла кровь, именно так лежал младенец в своей импровизированной могиле, закопанный в неё матерью, подтверждали истину. Мальчик умер и всё уже было тщетно. Но отец в эту минуту не был человеком науки, лекарем, но лишь сошедшим с ума от горя человеком и Тимофей Иванович ждал, ждал, покуда тот сам не осознает неизбежный момент. Он помогал растирать тельце Митеньки, впрыскивать ему в ротик растворы, обкладывать бутылками с горячей водой, принесёнными Пелагеей Дмитриевной. Аннушка же с Дуняшей охраняли Агриппину Лаврентьевну, перенесённую на диван. Та находилась без сознания, но кровотечение остановилось и, похоже, что угрозы жизни не было. Аннушка принесла чистую рубаху из комода хозяйской спальни, и они переодели женщину, Тимофей Иванович всё равно был занят и не смотрел в эту сторону, да и он был врачом, которому ведомы все тайны человеческого тела, в том числе и женских прелестей, для него они лишь анатомический факт и не более, уж тем паче в такие минуты. Не до стыда сейчас было им всем. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием мужчин да действиями их рук над младенцем.
Внезапно Тимофей Иванович ахнул, попятился, вскрикнул, затем воздел руки и воскликнул:
– Не может быть!…
Аннушка, Дуняшка и Пелагея Дмитриевна как по команде повернули головы и в тот же миг услыхали детский плач, огласивший кабинет. Митенька был жив. Не выдержав, старая кухарка разрыдалась, заголосила по-бабьи в голос:
– Господи милостивый, слава Тебе! Живо-о-о-ой! И Агриппинушка, глядишь, оклемается! Всё наладится, всё наладится…
Она повалилась ничком на пол, Аннушка с Дуняшкой успели подхватить её, подбежал Тимофей Иванович, усадил женщину в кресло, накапал из склянки, влил ей в рот. Та обмякла, тихо всхлипывая.