Иннокентий Прокопьевич же стоял, прижимая к груди сына, никого и ничего не замечая вокруг. Спина и плечи его мелко дрожали. Мерцали нервно лампы, составленные в ряд у стены. И всё так же выла и билась в окна неистовая безудержная вьюга.
Иннокентий Прокопьевич вернулся уже под утро, когда Аннушка и Пелагея Дмитриевна спали крепким после пережитого кошмара сном. Агриппину всё же пришлось поместить в лечебницу для душевнобольных. Всё было крайне плохо и отрицать этого доктор уже не мог. Жена его представляла опасность не только для самой себя, но и для окружающих. Тимофей Иванович пообещал устроить всё самым лучшим образом, с утра вызвать на консультацию женского доктора, дабы тот осмотрел несчастную. Пока же оставил её в палате с личной сиделкой под надёжным присмотром той. Иннокентий Прокопьевич поднялся по ступеням на второй этаж, заглянул в детскую. Митенька спал в своей колыбели, Дуняшка сидела в кресле-качалке укрывшись пледом и тоже спала. Доктор кивнул, осторожно прикрыл дверь. В ту же секунду глаза Митеньки открылись и уставились на кормилицу. Иннокентий Прокопьевич спустился обратно в свой кабинет. Аннушка, спасибо ей, уже всё замыла здесь и перестелила половички и покрывало на диване, приоткрыла форточку в одном из окон, и воздух в комнате стал свеж и чист, скляночки и инструменты аккуратно сложены были на столе. К ним никто не имел доступа, это был закон, ничего – он их обработает после того, как малость отдохнёт. Ничто не напоминало о ночной трагедии. Наверняка, и в их спальне милая Аннушка всё прибрала, но идти проверять так ли это у доктора уже не было ни сил, ни желания. Он остановился перед шкапом с заветной склянкой. Как часто он прибегал к её помощи в последнее время. Но иначе никак не получалось. Сегодня ему точно не справиться без волшебного действия этого лекарства. Дорогая настойка. Чудное снадобье. Эликсир богов. Доктор накапал себе обычные десять капель в рюмку, подумал и добавил ещё столько же, затем залил водой до края и выпил одним махом. Дойдя до дивана, он снял обувь и тяжело опустился на него, обвёл взглядом кабинет. Внутри теплело, жар разливался по кончикам пальцев, опускался в ноги, обволакивал разум.
Что-то шевельнулось в углу. Иннокентий Прокопьевич вяло перевёл взгляд в ту сторону. Тонкий, высокий силуэт отделился от стены и шагнул из мрака вперёд. Это была старуха. В молодости она явно была красавицей, она и сейчас сохранила стать и величие. Что-то знакомое, близкое было в её чертах, хотя Иннокентий Прокопьевич чётко был уверен, что никогда ранее не видал этой старухи. И правда, кто она? И что тут делает?
– Как вы попали в дом? – хотел спросить он, но ему было лень, губы не шевелились, тело сделалось невесомым, он парил в воздухе, а не лежал на диване, зрачки стали закатываться.
Старуха вдруг взлетела и метнулась к нему, прижалась лбом ко лбу, зашептала неистово:
– Твой сын мёртв. Мёртв. Мёртв. Избавься от него. Мёртвым место на погосте, а не среди живых.
Иннокентий Прокопьевич вдруг узнал эти глаза – огромные, зеленовато-водянистые, русалочьи, такие же, как у его жены. Это была её бабка. Точно. Он улыбнулся – миражи, видения, действие волшебной настойки, сегодня он переборщил слегка с дозировкой. Ну что ж. Впредь он будет аккуратнее. Зрачки его закатились под верхнее веко, он запрокинул шею и рухнул на подушку. Старуха растворилась среди теней, снующих по кабинету.
Глава 12
Веки были неимоверно тяжёлыми, словно на них, как покойнику, положили сверху медные пятаки. Дуняшка едва заставила себя разлепить глаза и оглядеть комнату. Митенька лежал в колыбели, спал. Но Дуняшка прекрасно знала, что это существо никогда не спит и не нуждается в сне. Значит притаился для очередной пакости. Ну, ничего, нынче она поговорит с хозяином и сообщит о том, что уходит. Если всё сложится благополучно, то эту ночь она уже проведёт где-нибудь на постоялом дворе, средства у неё есть, а там подыщет себе очередное тёплое местечко. Вот только поторопиться надобно, молоко-то у неё перегорать стало, эта нежить титьки не сосёт, молока не ест, того и гляди вовсе груди высохнут. А быть кормилицей – работа не пыльная. Это тебе не дворовая девка или прислуга по дому, что день-деньской в трудах да заботах. Дуняшка пошевелила затёкшими ногами, донесла руку до шеи, желая размять её, и вдруг застыла, замерла, ошалело провела по темени, и закричала – громко, неистово. Крик прокатился эхом по этажам, заполнил все щели и углы, прозвенел в дальних комнатах, переполошив домашних.
Аннушка, подметавшая заснеженное крыльцо, отбросила веник прочь и кинулась в дом. Пелагея Дмитриевна, месившая тесто на оладьи, просыпала на пол муку, уронила сито, и охнула, схватившись за сердце. Иннокентий Прокопьевич, лежавший на диване в кабинете, открыл глаза и сел, пытаясь прийти в чувство. Перед глазами всё ещё плясали какие-то образины из кошмарного сна, тело было неподатливым и чужим, тошнило, в горле застрял липкий, колючий ком.
– Что… ещё… стряслось, чёрт подери? – пробормотал доктор, разлепив сухие потрескавшиеся губы, и с трудом поднялся.
Тут же его повело в сторону, и он едва успел удержаться на ногах, ухватившись за спинку дивана. Постояв так с полминуты, он качающейся походкой поплёлся на второй этаж, откуда неслись крики кормилицы. Когда все трое, столкнувшись на пороге, и ошарашенно глядя друг на друга, распахнули дверь в детскую, то не сразу признали в стоящем у колыбели человеке Дуняшку. Размахивая подушкой, нанося со всей силы удары по вопящему ребёнку, перед ними была не знакомая им кормилица, а обряженный в её платье мужик. Так поначалу им показалось. Доктор подскочил к нему и вырвал из рук подушку, отбросил от колыбели, сам едва держась на ногах. Человек отлетел прочь, ударился об угол комода, взвыл от боли и схватился за бок. Рассыпавшиеся скудные пряди открыли лицо, и все узнали их Дуняшку.
– Дуня, ты? А где… Где твои волосы? – Пелагея Дмитриевна ошарашенно глядела на воющую от злости и отчаяния кормилицу, ничего не понимая.
Иннокентий Прокопьевич стоял, прижимая к себе подушку. Митенька вопил во всю глотку. Аннушка плакала, закрывая рот ладошкой. Голова Дуняшки, прежде увенчанная прекрасной, увесистой косой пшеничного цвета, сейчас представляла собою облупленный кочан с торчащими во все стороны редкими волосинами, словно волосы её мало того, что обстригли под корень, так ещё и вырвали местами. Тут и там виднелись проплешины и залысины. Дуняшка сжалась в комок, прикрывая руками свою обезображенную голову, не в силах вымолвить что-то внятное. В рыданиях её слышались отдельные неразборчивые слова: падаль, скотина, начисто, опозорена. Пелагея Дмитриевна суетилась вокруг неё, уговаривая и успокаивая. На орущего Митеньку никто не обращал внимания. Доктор мутным взором глянув на страдания кормилицы, развернулся и пошёл прочь. Аннушка, наконец-таки подхватила на руки голосящего и охрипшего уже Митеньку, и принялась баюкать.
– Не тронь его, не тронь! – завопила едва начавшая было затихать Дуняшка, – Это не дитё, это чёрт, сатана самый что ни на есть! Отдай мне его! Дай сюда! Я ему башку оторву! Это он! Он со мной сотворил!
Она вцепилась отчаянно в остатки своей шевелюры, словно желая вырвать и те скудные волоски, что топорщились сухостоем на белой коже, затем протянула руки вперёд, и её затрясло.
– А это ещё что?… Что это? … Вы видели?! Видели?! Ногти мои…
Она принялась тыкать в лицо Пелагеи Дмитриевны своими пальцами с обгрызенными до мяса ногтями, местами из-под них сочилась кровь. Дуняшка судорожно стянула с себя чулки и завопила. Ногти на ногах точно так же сгрызены были под корень.
– Он! Всё он, ирод! Убить его, убить! Он и мать с ума свёл! Вы гляньте на меня! Ведь так ножницами не подстричь! Это он сгрыз зубами мою косу и ногти тоже! Упырь проклятый!
Аннушка, побледнев, замотала головой, попятилась и выбежала прочь, прижимая к себе