После обеда, когда последние зимние сумерки уже вползали в дом, Дуняшка появилась в кабинете доктора. Тот сидел за столом, бессмысленно пялясь в бумаги, лежавшие перед ним. Дуняшка молча встала у двери. Тот поднял на неё полный отчаяния взгляд.
– Евдокия? – вымолвил он, – Как вы себя чувствуете? Поспали?
– Да. Полегче… немного… Я…
– А ко мне вот Тимофей Иванович заезжал, – будто не слыша её, продолжил Иннокентий Прокопьевич, – Дурные вести принёс. Агриппина-то наша Лаврентьевна нынче чуть было сестрицу не убила.
– Как? – оторопела Дуняшка, – Какую сестрицу?
– Сиделку, что приглядывает за ней. Она обвела её вокруг пальца, уговорив развязать смирительную рубаху, сделав вид, что она абсолютно в себе и всё понимает. Настолько сумела убедить девушку, что та поверила и помогла ей снять рубаху. В тот же миг Агриппина набросилась на неё и той же рубахой принялась душить бедолагу. На её счастье в коридоре были другие сёстры и сам Тимофей Иванович. Они вбежали и оттащили Агриппину.
– Девушка жива? – одними губами прошептала Дуняшка.
– Жива, к счастью, – Иннокентий Прокопьевич опустил лицо в ладони, – Но, похоже, наша Агриппина Лаврентьевна совсем плоха. Она совершенно потеряла рассудок. Её едва сумели успокоить и обратно облечь в смирительную рубашку. Тимофей Иванович сказал, что она несла вовсе дурные вещи, я даже не хочу передавать все те слова, что он мне рассказал.
Дуняшка молчала, не зная, как ей поступить. Но всё же чувство собственной безопасности взяло верх.
– Иннокентий Прокопьевич, – робко начала она, – Я, собственно, к вам вот зачем… Ко мне ещё вчерась днём человек заезжал. Да я со всеми этими событиями и запамятовала. Передал он мне, что тётка моя тоже плоха совсем. И нет у неё никого родных. Одна, как перст. Дак мне бы надоть туды, в деревню, к ней. Досмотреть надоть, сами понимаете. Чай, не чужой человек.
Доктор поднял на Дуняшку удивлённый взгляд, словно она сказала сейчас какую-то несусветную ересь.
– Евдокия…
Она запнулась на полуслове.
– Евдокия, неужели сейчас, в такое страшное для нашей семьи время ты оставишь нас? Бросишь Митеньку? Его мать в сумасшедшем доме. Она не в себе. И чем всё закончится, вернётся ли она в разум, одному Богу ведомо. Да как же ты сейчас можешь говорить о таком? Я всегда был добр к тебе, платил щедро. Неужели ты оставишь меня одного в такие дни? Ведь Митенька нуждается в тебе. Нет. Я не отпущу тебя. Твоя тётка уже старуха. Она пожила на белом свете. А Митенька ребёнок, который погибнет без твоего молока.
– Да он не ребёнок! Не ребёнок! – вскричала Дуняшка, – Да нешто вы сами ничего не видите? Ваша жена сошла с ума! Мне ночью кто-то обгрыз ногти и волосы! Куры дохнут! Кошку нашли поутру разодранной! А ведь это он! Он делает! Я сама видала! Ночью!
Доктор заткнул пальцами уши и прикрыл глаза. Дуняшка ещё долго что-то кричала, но он оставался безучастен к её мольбам и фактам. Наконец, когда она выдохлась и душившие её слёзы градом прорвались наружу, он произнёс:
– Я запрещаю вам уходить из этого дома, Евдокия. Вы слышите меня? Мы все просто очень устали. Да, в доме творится что-то странное. Но я разберусь с этим. Это просто слияние множества факторов, никак не связанных друг с другом. Я уверен, что всему происходящему можно найти разумное объяснение. А сейчас идите в свою комнату и покормите Митеньку. К счастью, пока вы спали, Аннушка занималась с ним, и он не просил еды. Славный мальчишка растёт, будто всё понимает, хотя и такой малыш пока.
– Значит, не отпустите? – безучастно спросила Дуняшка.
– Нет, Евдокия. Я всё сказал. Пока Агриппина не вернётся к нам или же до тех пор, покуда Митенька не будет нуждаться в грудном молоке, я не отпущу вас никуда, даже если для этого мне придётся удерживать вас здесь силой.
Дуняшка развернулась и, не говоря более ни слова, вышла прочь. Доктор потёр пальцами виски, ему было очень дурно. Тело сотрясала боль, конечности дрожали, его уже два раза вырвало желчью, аппетита не было, лишь неудержимая жажда мучила его, а ещё немыслимо тянуло к заветному шкапчику со склянкой. Он знал, стоит только принять несколько капель, как станет легче и все проблемы отступят прочь, и можно будет отдохнуть хотя бы недолго, хотя бы чуть-чуть. Устав бороться со всё нарастающим напряжением, Иннокентий Прокопьевич решительно встал из-за стола, прошёл к шкапу, вылил остатки из склянки, выпил, не разбавляя водой, и, утерев рукавом рот, с ожесточением бросил пузырёк прочь. Тот со звоном ударился о стену и разлетелся вдребезги.
Глава 13
До поздней ночи, пока дом не погрузился в тяжёлый и мрачный сон, Дуняшка провела в детской, безучастно глядя на то, как сидящий на полу с игрушками Митенька, наблюдает за ней неотступным взглядом чёрных глаз. Странное чувство опустошения и безразличия, какое наступает после долгих и горьких слёз, всецело овладело ею. Сидя в своём любимом кресле-качалке, в котором прежде она так любила устраиваться на руках с маленьким воспитанником, в те времена, когда он ещё был обыкновенным ребёнком, она вспоминала, когда же это было. Сколько уже длится весь этот кошмар и абсурдность, в коих они все живут? Мысли путались, свивались в клубок ядовитых жалящих змей, вновь распадались на отдельные бессвязные слова, реплики, фразы, иногда какая-то из них цепляла как невидимый крючок за некую пружинку, и Дуняше начинало казаться, что разгадка близко, и она вот-вот всё поймёт и тогда сумеет найти выход из этой ситуации. А может ей это всё и вовсе снится? Она ошалело улыбнулась этой неожиданной мысли, ущипнула себя за руку, ещё раз, и ещё, но кроме боли и покрасневшей в месте щипка кожи ничего не изменилось в окружающей её реальности, и она оставила тщетные попытки разобраться в происходящем, намереваясь дождаться близкой уже ночи, когда все в доме уснут.
И вот она наступила. Ночь – тяжёлая, густая, осязаемая. Тьма вокруг была такой плотной, что казалось её можно резать ножом, как кисель, разгребать руками в стороны. Доктор так и не вышел из своего кабинета. Он теперь постоянно находился там, забросив практику, не поднимаясь даже в их с Агриппиной Лаврентьевной спальную. Аннушка приносила ему вечером поесть, однако позже унесла тарелки в том же виде. К еде доктор даже не притронулся. Прислуга в полной тишине передвигалась по дому, исполняя свои обязанности, кормилица не выходила из детской, Митенька – безмолвный, как мертвец – сидел в подушках в окружении своих игрушек, как вечный страж, следящий за своей жертвой. Только нынче вечером Дуняшка, наконец, осознала, что Митеньку интересует именно она. Он не причинял вреда никому из домашних, да, жрал животину, куриц, кота, возможно кого-то ещё, но он не трогал