Безобидность традиции и любовь к эпистолярному жанру не давали нам и шанса на сомнения в целесообразности этих действий. Получалось лубочно, но как и в «накроватных» письменах, так и в посланиях человечество придумало не так уж много идей, достойных осознания в веках: мир, любовь, гордость, сострадание… Нет. Постойте. Сегодня, окажись я свидетелем написания послания, я бы задался вопросом возможности и полномочий. Сокровенным могут делиться только свидетели, несущие в себе если не право призывать, то ощущение, рожденное в действии. Здесь и сейчас. Не в памяти народной, а наяву. Исполненный превосходства не может быть равным в обращении. Он будет назидать и требовать. Это погубит традицию. Да и можно ли?
Как жаль, что время быстротечно, и сегодня написанное уже завтра читается как летопись времен. Бесконечно жаль не замеченного тогда, не сделанного. Жаль, что сегодня нельзя написать обращение в день вчерашний, в прошлое, которое мы безмятежно прожили, не замечая того, что сегодня ограничивает нас в правах. Например, в праве обратиться в будущее. Тогда мы бы смогли заметить, что дети, призывающие будущие поколения жить, как сейчас, глядя вперед, видят прошлое – то, что привело нас в сейчас.
Борщевик
Едешь по бескрайним российским просторам, смотришь по сторонам – видишь борщевик. Огромный, раскидистый сорняк, поразивший все, что тебя окружает. «Рожденный» из благих намерений накормить Родину-мать, названный в созвучии с украинским национальным блюдом, призванный насытить всю отечественную скотину, но абсолютно к этому непригодный в силу горечи при поедании и последующем использовании молока. Задуманный как эдельвейс, а превратившийся в новую крапиву, он вырос везде, даже там, где его не просили. Превратил обочины дорог в адские гущи, летом цветущие белизной, осенью и зимой зияющие своими сухими шапками, наяву свидетельствуя о перспективах применения силы атома. Единственный выживший, как будто все уже переживший: и глобальное потепление, и ядерную войну. Едешь километры и видишь только их головы, всегда обращенные вверх. Горделивый снаружи, пустой внутри.
Стебли толстые, непрочные, как неживые, пропитанные дрянным белым молоком, струящимся и поражающим все на своем пути. Неистребимый, неподвластный другим культурам, борщевик на государственном уровне много раз признан вселенским злом, громогласно истребляемый, но продолжающий расти, деревенея и грубея в своих проявлениях. Он даже не сорняк. Срезанный, выкорчеванный, расчлененный, он прорастает из своих останков еще более стойким к природным и человеческим нападкам. Неистребимый корень зла всего сущего, как вирус, распространяющийся и, как огонь, пожирающий все дотла, демонстрирующий явь и рассказывающий о нас потомкам лучше, чем мы сами сможем или захотим это сделать.
Он лакмус нашего мира, выдуманного образа блага, по сути вреда, идеи, поразившей пространство, ищущее простое решение обеспечения себя, легко расселяющийся и трудно выводимый из земли, умов и душ. Если предположить, что случится непоправимое и за взрывом наступит зима, истребившая все живое, то через многие сотни лет наши потомки, разбирая окаменелости, найдут среди прочего оттиски именно его листа – красивого и поражающего своей силой растения, сохранившего себя через века и всегда готового возродиться даже не из пепла, из всего того, что составляет авось, культуру лени и исключительности себя.
Побеждая сейчас, не бойся быть побежденным
Очередной день. Традиционная утренняя пробежка. Сейчас уже сложно сказать, кому она нужней. Без спорта с утра ощущаешь, что что-то недоделал. Жаль, не приучил себя раньше, не в тридцать пять начал регулярно заниматься, а в школе, например, сделал бы ежедневные занятия нормой жизни. Был бы благодарен школе за такие привычки. Но нет. Там была лишь физкультура, дистанции по 100 и 60, победы и поражения.
Бег пробуждает ото сна. С ним приобретаешь ритм, настрой, добегая, лучше в ограниченное тобой время, – уверенность. Бег – соревнование с собой, со своей ленью, усталостью, излишним напряжением. В беге нет условностей, нет неуемной физиологии или наготы, нет доспехов, эксклюзивной формы, хамства. Есть ты и твой путь, время и ритм, дорога. Если много раз пройденная, то размеченная в голове, как миллиметровая карта: у этого серого забора – километр, у зеленого деревянного дома – два, у дуба – семь, до финишной прямой – тринадцать столбов освещения. Всех, кто бегает здесь, ты уже знаешь. Здороваясь, поднимаешь руку, не всматриваешься, бежишь себе след в след. Твоя дорога – домой, его – еще нет. У всех своя траектория.
Совсем по-другому выглядит встреча, если спина коллеги появилась неподалеку в просвете. Тебе и ему по пути, вас разделяет совсем немного, пусть метров триста. Бежав не раз свою дистанцию, ты знаешь, что ускорение на самом старте может сорвать твои планы. Сократив этот просвет, ты можешь не справиться дальше и бесславно закончить бег вызовом такси. Такое было пару раз после болезней, когда физическое состояние и перерыв не дали тебе возможности закончить начатое. Это сложное состояние оборванного пути потом долго мучает своей незавершенностью. Его не любят все, во всем, не только в беге. Но что-то тебя подталкивает, и ты начинаешь настигать соперника. Пульс в норме, темп высоковат. На втором километре дорога делает зигзаг, и ты теряешь цель из виду. Удерживаясь в выбранном темпе, стараясь его не наращивать, ты выходишь из поворота и видишь, что появляется надежда настичь соперника. Удерживая себя в выбранном ритме на длинной прямой, ведущей мимо поселка, видишь, как сокращается дистанция. Еще километр, и ты уже совсем близко. Скоро разворот, и ты ровняешься с тем, чей бег был потревожен лишь твоим появлением. Вероятно, он и не знал о состязании, затеянным тобой, не знал, не участвовал, но проиграл. Он уже совсем взрослый бегун, которого ты много раз встречал на этой дистанции, с платком, накрученным на руку, зажатым в кулаке, для вытирания лица от пота. Вы поравнялись, взмах рук, приветствие, и взгляд, не вскользь, глаза в глаза, улыбка на лице, моем и его. Еще немного по прямой, и он уже смотрит мне вслед.
Я пробежал эту дистанцию с хорошим результатом, не лучшим, но быстро для себя сегодняшнего. Добегая, я думал лишь о том, что и меня встретит на пути тот, кто обойдет и убежит вперед, оставит за спиной с улыбкой на лице, без злобы, но продемонстрировав мне здесь и сейчас свое превосходство. Эта закономерность встречает всех и всегда: сначала ты превозмогаешь себя, потом другого, потом следующий превосходит тебя. Победы других настигают нас. Молодым сложнее их принимать, собственный багаж достижений слишком мал и таит в себе сомнения о верности пути. Поражение дополняет неуверенность.