— Я... не могу... больше... — прохрипела я, чувствуя, что силы покидают меня. Каждая клетка тела горела, ныла, умоляла о пощаде.
— Можешь! — рявкнула Марта. — Ты, девочка, через смерть и время прошла, а какого-то мелкого паршивца наружу выпустить не можешь? Давай!
Виктор сидел рядом, вцепившись в мою руку так, что кости, кажется, вот-вот треснут. Его лицо было белым как мел, на лбу блестел пот, а в глазах плескался такой ужас, что я, несмотря на боль, чуть не рассмеялась.
— Ты как? — спросил он хрипло, в сотый раз за последние полчаса.
— Я? — прошипела я, когда очередная схватка отпустила. — Я прекрасно! Просто развлекаюсь! А ты как? Держишься?
Он сглотнул. Его кадык дернулся.
— Я никогда не видел ничего страшнее.
— Спасибо, милый. Очень поддерживает.
Несси фыркнула, даже не обернувшись:
— Ой, посмотрите на него. Альфа, собственник, повелитель мира, а при виде родов чуть в обморок не падает. Марта, дай ему нашатыря, что ли.
— Сам справится, — отрезала Марта. — Мужик, не ной. Лучше вот, — она сунула ему в свободную руку стакан с водой, — пои ее. Маленькими глотками. И разговаривай с ней. Отвлекай.
Виктор послушно, как нашкодивший щенок, поднес стакан к моим губам. Я пила, чувствуя, как вода стекает по подбородку, смешиваясь с потом и слезами.
— Разговаривай? — переспросил он растерянно. — О чем?
— О чем хочешь! — рявкнула Марта, снова исчезая где-то в районе моих ног. — Стихи читай, песни пой, сделки свои вспоминай! Ей нужен твой голос, идиот!
Виктор замер, явно перебирая в голове варианты. Потом, с видом человека, прыгающего в пропасть, начал:
— Ну... эээ... в прошлом квартале прибыль холдинга выросла на семнадцать процентов...
— Твою мать! — взвыла я, чувствуя новую схватку. — Ты серьезно? Сейчас?! Прибыль холдинга?!
— Ты просила отвлекать! — огрызнулся он, но в его глазах мелькнуло что-то вроде паники.
— Отвлекать, а не усыплять! Расскажи что-нибудь... человеческое!
Он задумался. На его лице отражалась мучительная работа мысли.
— Я... эээ... в детстве у меня была собака. Овчарка. Рекс.
— И? — прохрипела я.
— И... он однажды принес домой дохлую крысу. Положил мне на подушку. Мама плакала. Отец сказал, что это знак уважения. Я закопал крысу в саду и плакал тоже. Тайком.
Я застыла. Даже боль отступила на секунду. Виктор Сокол, Альфа, холодный расчетливый убийца... плакал из-за дохлой крысы? В детстве?
— Ты... серьезно?
— Я никогда не шучу про собак, — ответил он с достоинством.
Несси за спиной зашлась хриплым смехом:
— Ох, держите меня семеро! Марта, ты это слышала? Крыса на подушке! А он, оказывается, милый!
— Не отвлекайтесь! — рявкнула Марта, но я видела, как дернулись ее плечи. — Лианна, тужься! Сейчас! Давай!
Я закричала, вкладывая в этот крик всю боль, всю ярость, всю любовь, все двадцать три года разлуки и этот бесконечный год беременности. Мир сузился до одного-единственного усилия, до одной цели, до одного желания — чтобы это кончилось. Чтобы он вышел. Чтобы я услышала его крик.
— Еще! — Марта не отступала. — Еще раз! Он уже близко! Вижу головку!
Виктор, забыв про всякую сдержанность, прижался лбом к моему лбу, и его дыхание смешивалось с моим.
— Ты сможешь, — шептал он, и его голос дрожал так, как не дрожал никогда. — Ты самая сильная, самая упрямая, самая невозможная женщина из всех, кого я знал. Ты родишь его. Ты родишь нашего сына. И я... я никогда больше не отпущу тебя. Никуда. Слышишь?
Я слышала. И, кажется, именно это придало мне сил.
Последнее усилие. Последний крик. И вдруг — тишина. А потом — тоненький, отчаянный, прекрасный крик, разрезавший воздух, как первый свет разрезает тьму.
Я откинулась на подушки, чувствуя, как тело становится ватным, пустым, невесомым. Слезы текли по щекам, и я даже не пыталась их вытирать.
— Ну надо же, — раздался голос Несси, которая вдруг оказалась рядом с Мартой. — Какой здоровый лось. Прямо богатырь. Весь в отца, видать — орет так, что стекла дрожат.
— А вес какой! — Марта деловито возилась с ребенком, и я не видела его, только слышала эти бесценные звуки жизни. — Три восемьсот, не меньше. Перекормила ты его, мамочка. Сладким, что ли, баловалась?
— Я? — возмутилась я слабым голосом. — Это он сам... рос...
Виктор все еще сидел рядом, не в силах пошевелиться. Его лицо было мокрым от пота.
— Всё? — спросил он хрипло.
— Всё, — усмехнулась Марта. — Родила твоя жена. Молодец. А теперь, папаша, давай, знакомься.
Она повернулась и протянула ему маленький сверток, замотанный в чистую простыню.
Виктор замер. Его руки, которые держали пистолет, которые душили врагов, которые строили империю, — эти руки дрожали так, что он не мог их унять.
— Я... я могу? — спросил он, и в его голосе было столько неуверенности, сколько я не слышала никогда.
— Бери давай, не уронишь, — фыркнула Несси. — Он крепкий, как бык. Весь в роду Соколовых.
Виктор осторожно, будто держал величайшую драгоценность мира, взял сверток на руки. И замер.
Я смотрела на них — на своего мужа, такого огромного и сильного, и на крошечный комочек в его руках. Лицо Виктора... я никогда не видела такого выражения. Ничего общего с холодным Альфой. Ничего общего с расчетливым стратегом. Передо мной был просто мужчина. Мужчина, который впервые увидел своего сына.
И сын, будто почувствовав что-то, перестал орать. Открыл глаза. И уставился на отца.
Тишина повисла в комнате, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и всхлипами, которые я уже не сдерживала.
— Здравствуй, — прошептал Виктор, и его голос сорвался. Он прижал сына к груди осторожно, будто боялся раздавить. — Здравствуй, сын.
— Ну всё, — Марта шмыгнула носом и отвернулась, делая вид, что ищет что-то в сумке. — Распустили слюни. Несси, давай тут приберемся, пока они там сюсюкаются.
— Ага, — согласилась та, но я видела, как она украдкой вытирает глаза кончиком шали. — Сопливое дело. Вечно я в этих родах плачу, хоть сто лет принимаю.
— Марта, — позвала я слабым голосом. — Спасибо. Вам обеим. Если бы не вы...
— Молчи, — отрезала Марта. — Наработаешься еще благодарить. Ты сейчас отдыхай. А мы... мы рядом. Всегда.
Несси подошла к кровати, наклонилась и поцеловала меня в лоб сухими, теплыми губами.
— Хорошая девочка. Сильная. Я в тебе не сомневалась. А ты, — она повернулась к Виктору, который всё еще стоял как статуя с ребенком на руках, — береги их. Обоих. Если обидишь — я тебя, конечно, в жабу не превращу, но империю твою развалю за неделю. У меня связи, понял?
Виктор поднял на нее взгляд. В его глазах, мокрых