Удар.
Взрыв вынес ворота вместе с петлями, превратив мореный дуб в облако щепок. Путь во Второй двор был свободен.
Среди кипарисов и фонтанов царил образцовый хаос. Дворец, веками живший в ритме шепота и интриг, превратился в бедлам. Мимо проносились евнухи в ярких халатах, комично и судорожно подбирая полы. Метались придворные, прижимая к груди ларцы с драгоценностями, а стража, потерявшая всякую спесь, толкала женщин к боковым ходам в гаремные сады. Воздух дрожал от криков, плача и звона битой посуды.
Это был не просто штурм — это был крах мироздания. Гяуры топтали сапогами бесценные ковры, врываясь в павильоны, куда раньше визири входили лишь согнувшись в три погибели.
— Искать султана! — перекрывая шум, крикнул Алексей. — Живым!
Разделившись, отряды начали зачистку. Диван, казначейство, кухни — мы проверяли всё. Сопротивление стало очаговым: группы фанатиков-бостанджи пытались устраивать засады в лабиринтах коридоров, но их давили массой и свинцом, не вступая в переговоры.
Вломившись в Павильон Священной мантии, я обнаружил лишь трупы стражи. Золотые ларцы стояли распахнутыми, но нетронутыми — мародеры, похоже, еще не добрались сюда, а хозяева слишком спешили.
— Ушел! — доложил сержант, брезгливо вытирая штык о штанину. — К морю! К тайной пристани!
Мы рванули через сады и террасы, сбегающие к Босфору, мимо беседок, где еще вчера Владыка мира пил шербет под трели соловьев.
У скрытого в скалах причала качалась золоченая лодка с балдахином. Вокруг суетились слуги, затаскивая на борт тяжелые сундуки. В центре этой суматохи застыл человек в белом тюрбане с цаплиным пером.
Ахмед III.
Владыка собирался дезертировать. Бросить столицу, армию, подданных — лишь бы спасти собственную шкуру и казну.
— Стоять! — гаркнул я, вскидывая дерринжер.
Выбежавшие следом гвардейцы мгновенно взяли причал на прицел. Десяток черных зрачков уставились на группу беглецов.
Султан обернулся. Лицо цвета мела, трясущиеся губы. Взгляд метнулся на нас, потом на лодку, и наконец — на море. Там, перекрывая выход из бухты, уже дымили наши корабли.
Капкан захлопнулся. Море принадлежало нам.
Телохранители султана, оценив расклад, переглянулись и медленно, без команды, опустили ятаганы на камни. Умирать ради труса, предавшего свой народ, дураков не нашлось.
Ахмед сделал шаг вперед. Он пытался выпрямить спину, сохранить остатки величия, но глаза выдавали животный ужас загнанного зверя.
— Я… — начал он, но голос сорвался.
— Вы — пленник, — отрезал Алексей, подходя ближе. — Ваша война окончена.
Над Башней Справедливости, главной доминантой дворца, рывками поползло вверх полотнище. Все головы задрались к небу.
Белый флаг с синим косым крестом развернулся на ветру, утверждая новую реальность над минаретами Айя-Софии.
Символ.
Петр Великий, ступивший на плиты двора, остановился. В глазах императора блеснула предательская влага. Он смотрел на реющий стяг так, словно видел перед собой живое чудо.
У меня самого перехватило дыхание. Невозможно. Немыслимо. Но факт оставался фактом.
Мы взяли Царьград.
Не измором, не голодом, а дерзким ударом кортика прямо в сердце империи. Пришли с моря, откуда нас не ждали, и заставили историю плясать под нашу дудку.
— Ура!!! — многотысячный рев разорвал тишину садов, выплеснулся на улицы и покатился над проливом.
Победа.
Наша армия праздновала исполнение русской мечты — присоединение Царьграда.
Однако сюрпризы, как выяснилось, не закончились.
— Ваше Сиятельство! — ко мне подлетел запыхавшийся офицер. — Там человек.
— Кто?
— Европеец. Утверждает, что он посол и обладает неприкосновенностью.
Я прищурился. Посол? Сидит в осажденном дворце до последнего, когда даже султан пакует чемоданы? Любопытно.
— Веди, — кивнул я. — Поглядим на этого смельчака.
Бросив взгляд на Государя, я едва заметно усмехнулся. Мечта Петра сбылась, и наблюдать за этим было странно, почти сюрреалистично.
Топкапы агонизировал. Топот наших сапог звучал кощунственно в стенах, привыкших к шелесту бабуш и вкрадчивому шепоту евнухов. Сквозняк, гуляющий по пустым коридорам, лениво шевелил брошенные шелковые занавеси — единственное движение в остановившемся сердце империи.
Впереди, расстегнув мундир и сбив набок парик, размашисто шагал Алексей. На щеке царевича чернела полоса копоти, но держался он так, будто родился в этих покоях. Боевой азарт уступал место ледяной, хозяйской калькуляции.
— Здесь, — коротко бросил офицер-преображенец, указывая на массивные двери из черного дерева, инкрустированные перламутром. — «Золотая клетка». Покои для особо важных иноземцев.
Караульные рванули створки на себя.
В лицо ударил густой, почти осязаемый запах: смесь приторного розового масла и едкой гари.
Помещение тонуло в восточной неге — резные решетки, низкие диваны, барханы подушек, — однако меня интересовал не интерьер. В полумраке, у большой медной жаровни, суетилась фигура. Человек нервно, с какой-то крысиной поспешностью, скармливал огню свитки. Заметив нас, он замер, скомкав в кулаке последний лист.
Не турок.
Тончайшая шерсть сутаны, кажущаяся черной, но на свету отливающая благородным пурпуром. На седой голове — пилеолус. На груди — массивный золотой крест на цепи.
— Поздно, — констатировал я, направляясь к жаровне.
Прелат выпрямился. Старость не согнула его, а лишь закалила, наделив той властью, которой наливается со временем хорошее вино. Орлиный профиль, глубокие борозды морщин, взгляд, привыкший сверлить грешников насквозь.
— Pax vobiscum, — голос, поставленный под сводами соборов. — Мир вам.
— Странное приветствие для того, кто привез сюда войну, — ответил Алексей на безупречном французском. — Кто вы?
Кардинал медленно опустил руку, так и не решившись бросить бумагу в огонь. Он был умным игроком и понимал: партия сдана.
— Кардинал Винченцо Орсини. Легат Его Святейшества Папы Климента.
Подойдя вплотную, я вырвал недожженный документ из его сухощавых пальцев. Пробежал глазами. Латынь. Тяжелые печати. Размашистая подпись.
— Любопытно, — протянул я. — Грамота на предъявителя. Полномочия заключать союзы, распоряжаться казной Святого Престола…
Я вперил взгляд в кардинала:
— Что забыл князь Римской церкви в гареме повелителя правоверных? Приехали крестить султана?
Усмешка Орсини вышла тонкой, едва уловимой.
— Церковь заботится о пастве везде, граф. Даже в стане язычников.
— Оставьте проповеди для дураков, — Алексей шагнул к нему, ладонь привычно легла на эфес. — Вы здесь не ради душ.
Сапог царевича с хрустом врезался в пузатый кожаный кофр у стены. Слабый замок сдался мгновенно: крышка отлетела, и на персидский ковер хлынул золотой водопад. Дукаты, цехины, луидоры. Бюджет небольшой европейской войны, рассыпанный по полу.
— Плата за нашу кровь? — процедил Алексей, пиная блестящую груду. — Ватиканская подачка на удар в спину?
—