— … ваш друг, даже если он нехристь, — закончил я. — Папа благословил союз с мусульманами против схизматиков. Крестовый поход наоборот.
Алексей рассмеялся — зло, лающе.
— А ведь мы хотели передать послание Папе, Петр Алексеевич. Помните? Через Босфор.
— Помню, Ваше Высочество.
— Так вот он. В пурпуре.
Царевич медленно обошел кардинала кругом, разглядывая его как диковинного зверя.
— Надеялись отсидеться в тени, Ваше Высокопреосвященство? Тайны конклава, невидимая рука Рима… А теперь представьте, какой фурор вы произведете в Вене. Или в Париже. Живой, говорящий символ предательства христианского мира.
Лицо Орсини дрогнуло. Впервые маска дала трещину. Он не боялся смерти — мученичество ему бы даже подошло, став красивым финалом карьеры. Но он панически боялся позора. Публичного скандала, который расколет католический мир.
— Сан защищает меня, — сухо произнес он.
— Здесь нет дипломатии, — отрезал я. — Здесь война. И вы — не посол. Вы лазутчик с вражеской казной.
— Вы не посмеете… — в голосе кардинала прорезалась неуверенность.
— Мы взяли Царьград, — Алексей наклонился к самому лицу прелата, понизив голос до шепота. — Мы сожгли флот Владычицы морей. Неужели вы думаете, что нас остановит ваша сутана?
Он резко выпрямился и кивнул гвардейцам:
— Взять его! Головой отвечаете. Сдувать пылинки. Кормить с серебра, поить лучшим вином. Но глаз не спускать.
Солдаты, гремя амуницией, сомкнули кольцо. Орсини выпрямился, пытаясь сохранить остатки достоинства.
— Вы совершаете ошибку, — бросил он напоследок. — Рим не прощает унижений.
— Мы тоже, — ответил я.
Конвой вывел кардинала. Мы остались одни среди рассыпанного золота. За окнами сгущались сумерки, смешивая дым пожарищ с соленым ветром Босфора.
Я подошел к окну. Внизу, в бухте, над мачтами реяли Андреевские стяги. Немыслимое стало реальностью.
Мы захватили символ. И теперь у нас в руках был заложник.
— Что дальше, учитель? — спросил Алексей. В голосе — пьянящее, безграничное торжество.
Я посмотрел на него. Молодой хищник посреди разграбленного гнезда. Без короны, но уже император.
История была переписана — грубо, дерзко, железом и кровью. И чернила на последней странице этой главы еще не просохли.
Глава 27
С унылым постоянством дождь барабанил по стеклам Сент-Джеймсского дворца, тщетно пытаясь смыть с Лондона смрад гари и позора. Вонь въелась в камень, пропитала деревянные панели и обивку мебели. Просочилась она и в личные покои.
Оставшись одна после ухода служанок, Анна застыла перед туалетным столиком. Из глубины венецианского стекла на нее взирала больная старуха: одутловатое лицо, тяжелые мешки под глазами, посиневшие губы. Даже толстый слой грима пасовал перед следами бессонной недели, превратившей жизнь в ад.
Она подняла руку, намереваясь поправить локон парика.
Пальцы выбивали дробь. Мелкая, омерзительная дрожь, неподвластная воле, сотрясала кисти. Тремор, родившийся в подвалах Тауэра в момент удара небесного огня, стал ее постоянным спутником. Ногти больно впились в ладонь — боль отрезвляла, однако унять трясучку не могла.
Она снова вспомнила картину катастрофы. Разрывающий грохот. Жар, мгновенно вытеснивший сырую прохладу казематов. Вопли гвардейцев. Ее, задыхающуюся от дыма, волокли по коридорам, пока за спиной рушился мир.
Белая башня. Древняя твердыня, символ монархии, простоявшая века. Она вспыхнула и сгорела, подобно сухой лучине.
— Ваше Величество… — деликатный шепот камердинера из-за двери. — Милорды собрались. Ожидают.
— Минуту, — голос сорвался на хрип. Откашлявшись, она повторила тверже: — Дайте мне минуту.
Дрожащие пальцы потянулись к флакону. Темная жидкость плеснула в серебряную ложку, несколько капель, сорвавшись, оставили липкий след на полированном дереве. Лекарство обожгло горло горечью, но вместе с неприятным вкусом пришло спасительное оцепенение, притупляющее страх.
Слабость недопустима. Королева обязана собраться. Особенно сейчас.
Длинные черные перчатки плотно обхватили руки, скрывая предательскую дрожь. Траурное платье из тяжелого бархата и душащий корсет превратились в броню.
Подойдя к окну, Анна взглянула на город.
Серый, угрюмый Лондон лежал под пеленой дождя. На востоке, над крышами, все еще висела дымка — руины Тауэра продолжали тлеть. Город хоронил мертвых, однако церемония отдавала безумием. Вереницы гробов, укрытых черным бархатом с гербами, текли по улицам. Герцог Сомерсет, лорд Годольфин, графы и генералы — цвет нации сгинул в пламени русского огня или задохнулся в дыму.
Десятки гробов. Элита.
Смерть, однако, проявила пугающую избирательность. Согласно сводкам, лавочники и подмастерья, хоть и выворачивали внутренности от сброшенного русскими дьявольского зловония, остались живы. Костлявая била прицельно, выкашивая исключительно верхушку, самое сердце власти — только в Тауэре.
В этом сквозило нечто мистическое. Знак Божий?
Народ безмолвствовал. Провожая процессии к собору Святого Павла, зеваки ломали шапки, однако скорби в их глазах не наблюдалось. Там читался страх, замешанный на злорадстве. Взгляды эти красноречиво говорили: «Господь покарал лордов, спалив их гнездо, простых же людей пощадил».
Трон под королевой зашатался. Авторитет власти, веками державшийся на страхе и уважении, рассыпался вместе со стенами крепости. Русские, сумевшие испепелить цитадель монархии, не задев при этом лачуги бедняков, доказали свое превосходство. Выходило, что Бог встал на их сторону.
Отвернувшись от окна, Анна поежилась. Ей чудился шепот голосов, проклинающих ее имя: «Династия обречена. Стюарты приносят беду».
Руки снова заходили ходуном, пришлось спрятать их в складках платья.
В приемной ожидали выжившие. Харли, Болингброк — те, кому посчастливилось опоздать на роковой осмотр сокровищницы. Все они жаждали решений. Требовали силы. Надеялись услышать, как жить дальше с сожженным флотом, пустой казной (золото Тауэра превратилось в бесформенные слитки под завалами) и народом, готовым взяться за вилы.
Ответов не было, только тремор.
И все же выйти необходимо.
Анна выпрямила спину, усилием воли запирая боль в суставах, подагру и одышку глубоко внутри, словно в темнице.
— Я готова, — громко произнесла она.
Двери распахнулись.
В зал Совета шагнула Королева Великобритании и Ирландии.
За длинным столом сбились в кучу уцелевшие после огненного ада Тауэра — пугающе жалкая горстка. Зияли пустотой, словно выбитые зубы, кресла лорда-казначея Годольфина и герцога Сомерсета, затянутые траурным крепом.
Навстречу королеве поднялся Роберт Харли. Граф Оксфорд постарел за минувшую неделю на добрый десяток лет.
— Ваше Величество.
Анна ответила, тяжело опускаясь во главе стола. Дерево жалобно скрипнуло.
— Говорите, милорд. Я желаю знать всё. До последней гинеи.
Переглянувшись с виконтом Болингброком, Харли обреченно вздохнул.
— Портсмут. — Голос