Улицы Нижгорода всегда напоминали мне клубок, с которым поиграл котёнок, – длинные запутанные лабиринты, внезапные тупики, извилистые узкие улочки, прямые широкие. В центре дома строго-бежевые с коричневыми крышами, карнизами, навесами и крылечками, высокие и почти стена к стене, окружённые сейчас пустыми клумбами и редкими голыми деревьями. А дальше – уже с садами, и чем ближе к морю – тем больше сады, тем ярче и ниже дома.
С погодой повезло – синее небо, и ни дождя, ни мороси, ни снега, ни ветров, даже солнце постоянно выглядывало в просветы меж многослойными облаками. Я отвыкла от города и с любопытством смотрела по сторонам. Людей встречалось мало – в основном мелькали коричневые управские и серые ищейские плащи. В очередной раз напоминая, что у меня теперь есть свой ищеец, который пока, видимо, слишком занят, чтобы каяться. Но вообще-то его и без покаяний хотелось увидеть. Соскучилась, оказывается. Впервые за два с лишним года знакомства.
Хотя, обдумавши между делами и отдыхом всё-всё-всё, я заподозрила, что Сажен-то и есть главный засранец. Он всё придумал, распланировал, обосновал важность дела перед начальством, получил добро с командой помощников и провернул. Обещал же поймать. Вопрос в том, знал ли Сажен, что я ни праха не понимаю в ищейцах, запросах и прочем. Если не знал – пусть кается, выслушаю, а если знал и воспользовался моим страхом за Красное… Посмотрим по обстоятельствам. И содержимому покаяния. И по его искренности. Соврать-то не сможет.
За пару домов до чайной я заметила знаменитую портновскую лавку силда Славнара – закрытую наглухо. Но без вывески о продаже.
– Чер, а с ними что, не знаешь? – спросила я, когда мы проходили мимо лавки. – Силда Славнара забрали с Красного ещё перед штормами. Живого. И больше я ничего о нём не слышала.
– Вся семья, включая Славнара, попала под порчу подчинения, – тихо ответил Черем. – Они сейчас в лечебнице при храме Бытия – очухиваются. Только с силдой Лунарой непонятно – то ли под порчей твой плащ отдала, то ли сама на всё согласилась, потому что буйный муж достал и очень хотелось от него избавиться. У Сажена узнай, мне так далеко пролезть не удалось.
– Кстати, – очнулась Мстишка, которая, предчувствуя сцену, молча брела между нами и даже на приветствия поклонников внимания не обращала, – а что у вас с нашим ищейцем?
– С каких это пор он «наш», Мстиш? – фыркнула я. – Ничего. Жду, когда покается. А там посмотрим, заслужил он метку Красного или нет.
– Скрытница! – разочаровалась подруга. – А я тебе всё рассказываю!
– Ну да, – усмехнулась я. – А что это за приятный мужчина идёт за нами от театра, глаз с тебя не сводит и явно надеется пообщаться? И напомни-ка, когда и что ты о нём рассказывала?
Мстишка – виданное ли дело! – покраснела и прошипела:
– Не хочу я пока замуж! Я петь хочу! Меня сцена ждёт! А он ко мне уже второй год – давай в храм, давай детей… С папой даже познакомился, в семью втирается… Мне вон собаку некогда завести, какие дети…
Мы с Черемом дружно засмеялись, а Мстишка покраснела ещё больше и спряталась за объёмным капюшоном тёмного с серебром плаща.
– Между прочим, хороший мужик, – Черем, конечно, всё про всех знал. – Погоди, в городе осядешь, он тебя быстро к рукам приберёт. Здесь от него в склепе уже не спрячешься. А я ему помогу. Таких порядочных и с управскими связями надо брать. Да и отец одобряет. И тебе, сестра, как бы тридцать. Ерунда возраст для чудесницы, но надо же когда-то начинать новую жизнь – и в этом смысле тоже.
Мстишка сердито посмотрела на брата и ещё глубже нырнула в капюшон, откуда теперь виднелись только пушистые косы. Черем ухмыльнулся и подмигнул мне. Дескать, погоди, одну сестрицу пристрою в хорошие руки – за другую возьмусь. Я в ответ показала ему язык.
А возле маминой чайной протирал тряпкой и наговорами огромные чистейшие окна Раден. При виде брата я чуть не споткнулась – за какие-то пять лет мелкий пухлый мальчонка превратился в высокого, худощавого и шустрого пацана. Но не узнать красного смотрителя невозможно – взъерошенные багряные кудри, большие вишнёвые глаза, тёмные веснушки, а упрямым скуластым лицом – вылитый дед.
Раден оглянулся, выронил тряпку и уставился на меня. На мгновение. А потом ринулся ко мне и так обнял…
– Ты чего не написала, что придёшь? – попенял он грубовато. – Рянку бы с учёбы отпросили. А она же не успеет, обидится.
– Успеет, – пообещал за меня Черем. – Мы надолго.
– Я теперь часто приходить буду, – я крепче обняла Радена. – Зимой – точно. И вас к себе заберу через пару седмиц. Погостить. Хочешь?
У меня теперь есть помощник, способный открыть в любой момент длинный «мост» до города и обратно и присмотреть за кладбищем. Даже если дети не захотят быть смотрителями, мы больше не потеряемся.
Брат вскинул на меня глаза и гордо сообщил:
– Мама привезла с Красного землю, и я сразу же призвал посох помощника. Хочу. И Яря хочу увидеть. И склеп сделать. И на подземные кольца – можно?
– Смотри, Рдянка, – хохотнул Черем, – уведут у тебя посох старшего – глазом моргнуть не успеешь!
А Раден посмотрел на него строго:
– Посох не увести, он сам хозяина выбирает, а на Красном только хозяек любит. Девчонок. Но я всё равно хочу склепы делать, – и снова на меня и тоже строго, по-маминому: – Ты же наш главный посох на кладбище оставила?
Ну…
Я улыбнулась и украдкой подтянула рукав плаща, показывая свою «занозу»:
– Нет, вот он. Посох нельзя уносить с кладбища, чтобы его люди не касались – защищаясь от чужих рук, он может убить. А так его никто не коснётся. Так выносить можно. И так у меня остаётся сильная связь с Ярем.
По взволнованному лицу Радена пронеслась вереница вопросов, которые он явно хотел задать все, разом. И так же получить все ответы. Но из чайной выглянула мама, пригласила всех к столу, и братик смолчал. А потом и исчез – в чайную мы вошли без него. Но я успела краем глаза заметить, как Черем что-то ему шепнул, а Раден заулыбался и кивнул.
В чайной было