«Передам Блёду. Наслаждайся».
Да. Я сто лет не была в театре – и наслаждалась, и мне всякое выступление доставляло удовольствие, даже растерянное и испуганное. Просто само это ощущение – что я могу отдохнуть от работы и выбраться в люди, у меня наконец-то появятся выходные, – окрыляло невероятно.
И на Красном будет ещё один помощник!
После десятого, что ли, выступления Черем встрепенулся, почуяв сестру, и выдохнул:
– Ну вот, сейчас!..
Я тоже встрепенулась и хлопнула его по колену:
– Чер, выпусти меня!
– Ты куда? – опешил он. – Ну не опозорится же она!..
– Я не ухожу! У меня мысль!
Потому что если Мстишка сразу не соберётся и не запоёт, то тут же сбежит. А мы уже больше половины пути прошли.
Черем подвинулся, и я выбралась в проход – благо мы сидели с краю. Воздыхатель глянул на меня, кажется, разочарованно, но в сумраке могло и показаться. Я отвернулась к стене и шепнула наговор, разжигая крохотное праховое пламя. Мстиша, я готова. Не дадим пропасть случайной, но замечательной подсказке Блёднара. Тем более использовать для красоты собственные чудеса артистам не запрещалось.
Подруга вышла на сцену, растерянно посмотрела на полный зал, и я отчётливо увидела на её лице панику. Не на своём месте, без своего посоха, да ещё и не в своих цветах – она зачем-то светлое платье выбрала… Я призвала посох. Мстишка заметила огненные всполохи, прищурилась на меня – и, хвала праху, сразу поняла посыл. Тоже вспомнила слова Блёднара.
В её руке свился чёрный посох, по сцене расплылось облако чёрного тумана, а в воздухе колко заискрили тёмные огоньки силы. Мстишка оперлась о посох, подняла глаза к потолку и запела. И я, как всегда, когда она пела, тоже оперлась о посох и растворилась в её грудном голосе, потерялась во времени и пространстве. И вместо сцены и подруги померещилась одинокая девушка с распущенными волосами на крохотном островке в бушующем море – она знала, что не доживёт до утра, но пела-пела-пела, звала его, чтобы в последний раз увидеть рассвет…
Мстишка замолчала, но отголоски её песни ещё с минуту бродили по залу, парили под потолком – и звучали в наших душах. Из глубины зала донеслось отчётливое шмыганье. Следом кто-то торопливо высморкался. А воздыхатель подскочил и громко захлопал. Следом подскочил Черем. И зал начал вставать. Мстишка растерянно улыбнулась и, кажется, собралась сбегать, а воздыхатель, ухитрившись перекричать толпу, заорал: «Ещё!»
– До пяти песен можно, если просят! – крикнул мне Черем. – Если все пять – то точно возьмут! И даже не учеником, а сразу артистом-помощником! Это как у нас посвящённый младший смотритель!
Подруга взмахнула посохом, и зрители сразу замолчали. Я украдкой вернула свой посох на место «занозы» и осталась стоять. И так и простояла – все пять песен. И шестую, что было немыслимым успехом. А Мстишка бы дальше пела, но из-за штор раздалось сердитое шипение – очередь из будущих артистов возмущалась ожиданию. Подруга поклонилась, махнула нам и с достоинством удалилась за вторую тёмную штору.
– Дальше можно не смотреть, – шепнул Черем, тоже простоявший всё выступление. – Мы своё дело сделали.
Мимо нас протиснулся воздыхатель с помятым букетом и помчался к выходу.
Черем проводил его весёлым взглядом и предрёк:
– Сегодня мы сестру не увидим. Она для нас потеряна. Идём, Рдянк? Или останешься?
Остаться хотелось очень. Но ещё же в приют. И противосугробное. Хозяйствование добавило мне уверенности в себе, но не чудотворных сил – работать посохом целый день я по-прежнему не могла. И по-прежнему нам требовались перерывы. Как раз вечером на стену сил хватит. А с утра – в подземелье.
Ладно, я вернусь. Вернусь! И скоро! Попрошу у мамы расписание, и точно приду на первое Мстишкино выступление. Такое пропускать нельзя.
Пока мы с Черемом закутывались в плащи и шарфы, ему прилетело письмо, а мне – замечание от Яря. Между делом он с удовольствием копался в моих воспоминаниях (сам любил Мстишку слушать), и, когда я искала в карманах перчатки, просвистел:
«Рдян, храм Блёднара тут же, неподалёку от театра. Блёд говорит, уже лет двадцать при храме живёт Кот. Сам откуда-то пришёл и остался. В руки не даётся, питомцем даже к местным служителям не идёт. Кот – рыжий-рыжий, почти красный. Наш зверь. Попробуй приманить».
– Попробую, – я натянула на голову капюшон. – Чер, а ты не знаешь, где Блёд служил?
– Пойдём провожу, – и Черем торжествующе взмахнул письмом: – Я же говорил! Мстиша очень благодарна нам за поддержку, но сегодня ей надо, скажем так, остаться в театре.
Я улыбнулась. Кто бы сомневался… К выходу из зала воздыхатель нёсся очень решительно. Ладно, не воздыхатель. Силнар. Будем знакомы. Скоро, думается, на семейном ужине на Чёрном кладбище встретимся и познакомимся уже нормально. По-родственному.
До храма мы дошли минут за десять и сразу же увидели на лавке подле бежевого трёхэтажного здания Кота. Огромный – больше Дарика, – совершенно рыжий и пушистый, он сидел рядом с пустой корзиной. И ждал. А у крыльца, кутаясь в коричневый плащ, прохаживался крупный бородатый смотритель со столь же внушительной корзиной в руках.
– Светлого дня, дети, – пробасил он жизнерадостно. – Вот, принимайте. С утра, почитай, сидит. Не ест, не пьёт – лишь на дорогу глядит да ждёт. Верно, вас.
Я поздоровалась, посмотрела на Кота и встретила умный тёмно-янтарный взгляд. С утра – когда я увидела картину?.. Наши животные поистине полны чудес…
– А ты точно меня ждёшь? – нерешительно спросила я, остановившись у лавки.
Кот кивнул и ткнулся лбом в мой бок таким насквозь моим движением… И недавно ли его Красное своим зовом пометило или я могла ещё двадцать лет назад его забрать… Неважно. Важно, что сейчас мы нашлись. Кот тихо заурчал и залез в корзинку: я, мол, готов. Забирайте.
Ну вот, кот есть. Для начала.
– И гостинцы Блёду, – смотритель протянул свою корзину. – И кое-какие нужные ему вещи. Не откажите передать. Заняты мы, даже не до посылок. Благодарствуем, дети.
Блёднар, понятно, в храм написал, но и мне пора навести мосты.
– Вечный отец, не благословите ли Красное кладбище, когда с него порчу снимут?
– Всенепременно, – улыбнулся он.
Это следует делать каждые лет пять – сначала проверять землю и подземье на порчи, потом получать благо от смотрителей Бытия, – но нам же некогда. А следовали бы правилам – глядишь, не развелось бы столько гнуси.
Черем молча подхватил обе корзины – с гостинцами и с Котом, – мы распрощались со смотрителем, и он любезно открыл