Я уставилась на тающую под его сапогами дымку – синюю-синюю. И плащ теперь тоже не серый, а синий, но со старыми нашивками. И глаза ярче прежнего синие.
– Ты что, всё-таки ушёл? – удивилась я, отводя посох в сторону. – А как же… Саж, я только решилась на своего ищейца!..
– А я опять тебя подвёл, да? – хмыкнул он.
И, показалось, обиделся. Неприятно стало точно. А Черем вообще-то предупреждал…
– Прости, – искренне извинилась я. – Я теперь не очень-то верю вашему отделу. Сложно будет найти нового.
– Да ну, – не поверил Сажен. – А Черем что, не свой? Или считаешь, опыта мало? Или не напросился ещё?
– Ищейцы бывшими не бывают… – я качнула головой. – Всё-таки из-за начальства? Не пожалеешь? Ты же хороший ищеец. Очень хороший.
– Не туда у нас, вечная матерь, разговор свернул, – заметил он полушутя-полусерьёзно. – Я же каяться пришёл. А для начала…
Сажен отступил на шаг и достал из кармана записку:
– Адреса меченых. На самом деле их больше. Семеро – это те, кто в тот момент находился в опасности. Потом мы нашли ещё пятнадцать человек. Все живы.
Я взяла записку – и как поняла…
– Оно тебе больше показало? – спросила тихо. – Больше чем семерых? И больше… чем только меченых?
Сажен сел на перегородку, посмотрел на меня в кои-то веки снизу вверх и честно признался:
– Да. В святилище оно показало свой план. Который мы и воплотили. Я тебе соврал, когда ответил, что увидел лишь семерых меченых.
Я спрятала записку в карман плаща, оперлась о посох и подняла брови:
– Дальше? Ты кайся-кайся.
– Да я теперь теряюсь, – синие глаза стали подозрительными. – Посохом не машешь, прикопать не грозишь… В чём подвох?
– Ищейские клятвы, – я пожала плечами. – И прочая ваша ерунда. Не удивил, Саж. Хочешь удивить? Скажи, что знал, что я не умею работать с ищейцами и писать ваши праховые запросы.
Это самое главное – порядочный он человек или нет. Остальное объяснимо.
По перегородке поползала рваная алая дымка, и из «моста» выбрался Котей. Осторожно перешагнул через костлявую ветку, подобрался к бывшему ищейцу, обнюхал его, посмотрел на меня и вопросительно мявкнул.
– Вот и мне интересно, – согласилась я. – Бьём или щадим. Давай послушаем. Для начала.
Губы Сажена дрогнули в улыбке – ну а правда, какая угроза от кота? Он покосился на моего нового помощника, а потом уставился на меня своим знаменитым виноватым взглядом:
– Не знал, Рдянка, прахом клянусь. Не знал. Помнишь, я говорил, что у всех на кладбищах разные подходы к обучению? У Иссена все помощники обязаны уметь составлять запросы. Он ненавидит бумажную работу, поэтому всегда только читает готовое, велит дополнить и подписывает. А ты же старший смотритель. Я думал, что ты всё знаешь и умеешь.
Ну, раз прахом клянётся…
– И когда сообразил, что нет? – уточнила я, в общем-то, понимая. Когда расспрашивал про Гулёну.
– Не сразу, – он поморщился. – Сутки ждал от тебя запрос – хоть на кого-нибудь, на любое имя или просто в отдел. Думал, ты забегалась. Или забыла, или времени нет. Но запрос поступил только от Иссена как от вашего старшего. И дело пошло в работу, и клятвы тоже. Я попытался намекнуть – когда у тебя ещё было время запрыгнуть «мостом» на уходящий корабль, то есть потребовать сведений в обмен на нашу работу на кладбище. Но ты и тогда смолчала. И до меня дошло.
– Ну, впредь умнее буду, – с иронией заметила я. – А я думала, ищейцы всё знают. И все намерения хорошо читают.
– Лишь поверхностные, – Сажен явно расслабился. – А у тебя поверхностных – раз-два, и обчёлся. И те перекрыты основным – про порядок на кладбище. Поэтому тебе и удалось провести Чуднару. Она не ищейка, но смогла сделать себе подобный амулет – чтобы читать людей хотя бы поверхностно. Громкие мысли и громкие намерения. До глубинных она не дотягивалась.
– Чуднара… – повторила я и встрепенулась: – А что, уже можно?..
– Уже нужно, – он кивнул. – Иссен так составил запрос, что все старшие смотрители имеют право после окончания дела узнать подробности.
– Я одна не в курсе, что снова надо писать очередной запрос? – я хмыкнула. – А в справочниках про это не написано… и прах с ними. И так бумаги достали. Это тоже входит в твоё покаяние?
– Конечно, – Сажен улыбнулся. – Чтобы в новую старую жизнь – с чистой совестью и без долгов.
«Рдяна, нужно закрывать кладбище», – напомнил Ярь.
Который тоже всё знал, да? Если знает дядя Див, то знает и Черна, а если знает Черна, то знаешь и ты.
«Нет, – твёрдо свистнул помощник. – Вот ночью бы узнал. Дело закрыли сегодня вечером. Как раз сейчас все наши сидят и читают отчёты. Черна обрывками не делится, только цельными сведениями. А тебе повезло – тебе расскажут. Но отчёты, да, пришли. И завтра с утра я бы тебе их показал. Сегодня вечером ты слишком ненавидела бумаги».
Бумаги бумагам рознь, Ярь. Но ладно, твоя правда. Извини, друг.
– Пошли, Саж, – я повернулась и открыла «мост». – Кладбище пора закрывать. Котей, ты с нами?
Конечно, он юркнул вперёд всех. Мы вышли из «моста» возле чайной беседки, и плющ сразу же подтянул плети, открывая «дверь».
– Всё, дом для меня снова заперт? – не удержался Сажен.
– А ты почему ко мне работать не пришёл? – ответно не удержалась я, заходя в беседку. – Знаешь же, какая у меня обстановка с помощниками. Любые руки нужны, а обученный младший смотритель – вообще сокровище.
– Иссен велел доучиться, – снова виноватый голос. – Получение посоха же не со знаниями связано, а с уровнем силы, и я свой сделал сразу после посвящения. А подходы к обучению, повторюсь, разные. Иссен так и сказал: доучишься на младшего – иди, Рдянке некогда разбираться в твоих умениях. А так-то… я уже готов переезжать сюда, – и он отчего-то смутился.
– У нас последнюю седмицу много гостей из храмов – то из Небытия порчу снимали, то из Бытия благословляли, – пояснила я, загоняя в очаг огоньки силы. – Мы и обустроили кухню здесь, чтобы кормить смотрителей и туда-сюда не бегать. Дома я сейчас даже чай не найду. Есть хочешь?
– Нет, спасибо, – слишком быстро отозвался Сажен.
– Блёд сегодня готовил, не бойся, – усмехнулась я, расставляя чашки. – У него вкуснее. И на всякий случай есть «сушёнка».
– Ну, твоё… сытное, – он снял с крючка вскипевший чайник.
– Ничего, у меня скоро будет кухарка, – я выгребла из шкафчика всё содержимое – и печенье, и «сушёнку». – И никому больше моей стряпнёй давиться не