Но что-то всё же стало неуловимо иным. Как перед рассветом – когда ещё темно, но уже лучше и чётче видны предметы. Проявляются цвета. Тихо-тихо, робко, щебечут первые птицы. А по кромке неба разгорается багряная полоса зари.
Кладбище просыпалось. Потягивалась земля. Пульсировало под моими ногами сильное сердце. Согревал руки новым теплом посох. А Ярь замерцал, заискрил алым. Он неуверенно открыл сияющие глаза и тихо свистнул:
«Вспомнил!» – и исчез в яркой вспышке.
Я улыбнулась, закинула на плечо внезапно лёгкий посох и побрела домой. По новому Красному очень хотелось пройтись пешком – прогуляться, подышать им, прочувствовать его. Но – утро. Я не спала почти сутки. Завтра опять кому-то дежурить за меня и подземелья под вопросом. Хотя… Я чувствовала себя прекрасно. Легко-легко – того и гляди взлечу. И усталость во мне приятная – чудесная расслабленность от завершения сложного, но очень нужного дела.
И ничто больше не жгло, не распирало… и не болело. Я поправила посох, прислушалась к себе и, проглотив обиду, шёпотом попросила у силды Моряны прощения за жестокость. Ведь именно так и чувствуют себя покойники – когда их распирает от излишков силы. И сон их от этого спасает, помогая пережить страшное и уйти тихо. Но терпение – многолетнее терпение для долгого сна – есть не у всех.
А ещё новые знания добавили полотну мазков, и я чётче увидела то, что было. Что есть. И что будет. И поняла, что делать дальше. Недавний рассказ Блёднара о храме Небытия, неприкаянных и преступниках плюс кое-какие древние умения кладбищ – да, это выход.
– Ярь, а помнишь тот красный справочник про святилища? Да-да, четвёртый том, который вы с дедом всю жизнь от меня прятали. Верни. Сейчас же. Не время беречь мою нежную девичью душу от страшных знаний. Какое время, Ярь, такие и книги. Верни. Да, обещаю, что без нужды ими не воспользуюсь. Только чтобы спасти наше – между прочим! – с тобой кладбище. И будь другом, заканчивай бояться.
А мне… Нет, страшно не было. Разве что чуть-чуть. Как когда я на «мост» первый раз шагнула – боязно, что там, в неизвестности, но дух захватывает больше. Опасное состояние. Но и мне уже не пятнадцать лет.
Осталось узнать одно: потомственная наша «Жалёна» смотрительница или обученная чужачка. Если потомственная, будет сложно. Если нет… тоже. Я младше и слабее… однако я на своей земле. И, в отличие от бабушки, настороже. Наблюдаю. И при случае попробую достать Сажена.
Со стороны дома потянуло травяным дымком. Я вынырнула из-под сплетения ветвей и улыбнулась. Мама, уставшая и сонная, сидела на крыльце и мелкими глотками пила чай. А рядом с ней тихо булькал большой чайник и стояла вторая чашка. И Ярь маме, конечно, обо всём доложил.
Я подошла, села рядом, опустила посох, взяла горячую чашку и лишь тогда поняла, что озябла. Осень, в отличие от нового дня, клонилась к закату, и пропитанный красной дымкой воздух был сырым, терпким, колючим. Почти морозным. Да, скоро шторма. Сегодня же – подземелья, раз обещала. А после – проверка защиты от штормов. Между делом.
– Ты знала? – я глотнула чаю и повернулась к маме. – Знала, что у нас украли?
– Подозревала, – отозвалась она, кутаясь в плащ. – Твоё воспитание заботило меня больше собственного обучения. И так вечно не хватало на тебя времени: ухожу – ты ещё спишь, возвращаюсь – уже, плюс ночные дежурства… Отец, кажется, предчувствовал, что после мамы посох перейдёт ко мне, и нарочно заваливал делами, чтобы я больше работала своим посохом, чтобы он рвал связи с посохом старшего. Мне не хватило знаний понять. Я лишь заметила, что после смерти мамы кладбище изменилось.
«И я всё забыл», – вставил Ярь.
– Да, и Ярь забыл, – кивнула мама. – Не всё, урывками он помнил, но в его огромных знаниях появились пробелы. Что-то он позже вспомнил, а что-то потерялось навсегда. И ещё кое-какие неприятные изменения случились. Святилище стало требовать больше сил. Знаки гаснуть чаще. Покойники хуже спать. Мама… наверное, знала. Но никаких объяснений не оставила. Не успела. Как и прабабушка.
Она допила чай, поставила чашку на ступеньку и обняла колени:
– Я только сейчас поняла, Рдяна, что бабушка делала и отчего она так быстро ушла. Всего-то два года хозяйкой… Она поздно обрела то, до чего ты добралась сейчас, а у нас всего меньше, чем у молодых, – силы, души, желания делиться… В бабушке осталось очень мало, а она постоянно что-то делала в святилище – тогда я не понимала, что именно, а подсмотреть не удавалось. Но оно полыхало каждый месяц – как недавно. А бабушка буквально за два года сгорела. Всё отдала и ушла. Мама, точно помню, ничего подобного не делала.
А меня царапнуло.
– Что значит «у нас»? – возмутилась я. – Ты почему себя в старухи записала? Тебе всего-то пятьдесят три!
Мама качнула головой:
– Когда понимаешь, сколько лет твоему старшему ребёнку, и видишь, какой он теперь большой и сильный… Ладно, Рдяна, не о том речь. Мы не поняли, чего лишились в тот день, когда исчезла моя мама. Я и сейчас с трудом это осознаю… да и ты, кажется, до конца не поняла. Это… всё ещё надо ощутить. Прочувствовать. И сберечь, – её взгляд стал жёстким.
Я потянулась к чайнику и разлила остатки чая.
Мама взяла свою чашку и внимательно посмотрела на меня:
– Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, – бодро ответила я. – Правда, очень хорошо. Даже лучше, чем после восполняющего круга. Надо к штормам готовиться, мам.
– Надо поспать, – строго поправила она. – Всем. Признаюсь сразу, что добавила в чай слабое снотворное. И не только тебе. Всем. Всем выспаться надо. Я подежурю, а когда Блёд проснётся, посплю. Хотя вот бы кого на сутки уложить – вообще не спит.
Меня кольнуло стыдом. Я же так и не передала ему слова Яря и уточнения по договору… Вот он и пытается побольше успеть и сделать – нужного, красивого…
– Мам, увидишь Блёднара – объясни, что никто его отсюда в Небытие не выгонит, – сказала я неловко. – Он уйдёт, когда сам захочет – завтра, через год или через сто лет. Красное согласно видеть его среди своих помощников… как можно дольше.
– Прекрасная новость, – мама улыбнулась. – Лучший помощник – и лучший наставник из всех, кого я знаю. И кого бы хотела видеть в твоих помощниках