Этот анализ находит свое продолжение в 1970-х годах в работах Алена Безансона, французского историка, специалиста по СССР. В своем «Кратком трактате по советологии» он использует концепцию логократии для анализа центральной роли языка в советском режиме, показывая, как власть удерживается за счет навязывания окаменевшего языка. Ключевым моментом для Алена Безансона является способность системы с помощью символов, лозунгов и застывших формул создавать вымышленный мир — «сверхреальность», от которой никто не может уйти в публичной сфере. Эта альтернативная реальность, даже если она не обязательно вызывает искреннюю веру у людей, тем не менее вызывает их приверженность благодаря ритуальному повторению. В таком режиме расширение языка становится показателем расширения власти: главное не в том, чтобы люди усвоили суть доктрины, а в том, чтобы слова и формулы колонизировали их словарный запас. Кодифицированное повторение таким образом заменяет мышление, по мере того как партия присваивает себе монополию на «мертвое слово». По мнению Алена Безансона, именно эта логократия объясняет, как такие режимы удается навязывать дисциплину, не полагаясь исключительно на принуждение 41 .
Сравнение между советским контекстом и нашей эпохой постправды, очевидно, требует крайней осторожности. Идея окаменелого и ритуализированного языка плохо согласуется с современными реалиями постоянно меняющегося дискурса, лексика которого колеблется в зависимости от моды, а ложь меняется в зависимости от обстоятельств. В этом смысле современный политический дискурс кажется не столько «закодированным», сколько неуловимым, не столько застывшим, сколько жидким. Тем не менее аналогия остается поразительной. Сама концепция речи, которая своими ложными утверждениями сумела навязать альтернативный мир, в который требуется верить, несмотря на явные опровержения реальности, с тревожной остротой применима к тому, что мы наблюдаем сегодня в действиях правительств, поддающихся процессам постправды.
Это сравнение имеет огромное значение. Оно показывает, как и предполагали Джордж Оруэлл и Ханна Арендт, что логократия не является прерогативой диктатур: это практика власти, которая при благоприятных обстоятельствах может проникнуть в самое сердце демократических институтов. Это сравнение также показывает нам, насколько речь власти, даже представительного правительства, может приобретать отчуждающий и угнетающий характер. Но главное, и это самое важное, концепция логократии наконец позволяет назвать то беспокойство, которое царит в наше время. В странах, где она устанавливается, логократия, конечно, не отменяет демократические институты. Но она развращает их идеалы и лишает их принципы жизненной силы. Теперь нам остается отточить определение, достаточно точное, чтобы охарактеризовать это отклонение, и достаточно широкое, чтобы охватить как триумфальные диктатуры вчерашнего дня, так и несостоятельные демократии сегодняшнего дня.
Логократия: элементы определения
Логократия — это практика власти, при которой народ лишается возможности формировать собственное мнение теми, кто, завладев официальным словом, также приобрел и решил использовать власть, чтобы навязывать свои слова против реальности. Определив это понятие, нам остается его разъяснить.
Прежде всего, как мы уже неоднократно повторяли, логократия — это дело рук «тех, кто захватил официальный голос». Она является делом правителей, которые выступают от имени государства и принимают решения от имени народа. Она не обозначает состояние публичной дискуссии, как постправда, а скорее совокупность практик, инициированных правительством. В этом смысле оппозиция, конечно, может использовать методы, введенные постправдой, но она ни в коем случае не может повергнуть страну в логократию: только власть несет за это ответственность.
Во-вторых, логократия устанавливается, когда правители «навязывают свои слова против реальности». Эта формула обозначает все ситуации, в которых дискурс власти позволяет себе отрываться от наблюдаемой реальности. Основной прием, который составляет красную черту, за которой открывается территория логократии, — это, очевидно, использование лжи как обычного способа коммуникации. Именно это отличает правительства, рассматриваемые на этих страницах: не то, что они лгут время от времени, чтобы скрыть неудобные факты, а то, что они лгут постоянно, чтобы никогда не нести ответственности за свои речи и решения. Однако перифраза «навязывать свои слова против реальности» ( ) охватывает более широкий риторический арсенал, чем одна только ложь. Мы видели, как правительство, перешагнув эту черту, быстро мобилизует в свою пользу все орудия нелояльности дискурсивного характера в беспрецедентных масштабах: обобщение пустоты в предвыборных речах, систематическая дисквалификация оппозиции, даже переворот смысла слов.
Наше определение вносит в этот ключевой элемент важную нюансировку: логократия обозначает власти, которые «приобрели и решили использовать» такие методы. Первый глагол, «приобрели», формулирует критерий контекстуальности: чтобы логократия могла установиться, необходимы материальные элементы, позволяющие правительству прибегать к банальной лжи. В авторитарных режимах речь идет в основном о контроле над СМИ. В представительных демократиях такой перелом стал возможен в эпоху постправды: существование фрагментированного на эхо-камеры публичного пространства гарантирует возможность безнаказанно умножать неправду. Второй глагол, «решаются использовать», не менее важен: он добавляет критерий намерения. Как мы видели, многие представительные правительства по всему миру никогда не прибегали к лжи как способу коммуникации. Не все страны перешли к логократии: только те, лидеры которых выбрали этот путь. Вместе эти два глагола позволяют, с одной стороны, подчеркнуть крайнюю уязвимость демократических режимов перед постправдой — если ложь больше не наказывается, есть опасения, что власть в конечном итоге прибегнет к ней — и, с другой стороны, напомнить, что логократия по-прежнему остается прямой ответственностью правительств, которые ей поддаются, — и в этом их вполне можно обвинять.
Мы подошли к ключевому моменту: логократия обозначает ситуацию, в которой «народ лишен возможности формировать собственное мнение». Начнем с того, что еще раз подчеркнем, насколько эта «возможность формировать собственное мнение» является абсолютно центральной в демократии. Именно она составляет основу принципа представительства. Именно потому, что предполагается, что люди способны формировать обоснованное мнение по общественным проблемам, можно утверждать, что выборы действительно представляют собой выбор гражданами тех людей, которые будут наиболее способны отстаивать их идеи, ценности и мировоззрение. Без этой способности выборы правителей становятся лишь произвольным выбором тирана, и весь демократический идеал рушится. Однако, как мы видели, методы, вытекающие из постправды, направлены именно на то, чтобы запутать общественную дискуссию, сознательно вводя дистанцию между тем, что описывается, и тем,