Елизавета Федоровна, услышав мои слова, вспыхнула. Ее лицо покрылось ярким, пунцовым румянцем, а глаза, до этого печальные, теперь горели от смущения. Она принялась обмахиваться веером. Я понял, что эта мысль смутила Великую княгиню, задела ее за живое.
— Граф! — произнесла она, ее голос был чуть дрожащим, но в нем прозвучала легкая, едва уловимая игривость. — Как вы можете!
Я улыбнулся, почувствовав, как напряжение, до этого витавшее в воздухе, немного спало. Моя шутка, пусть и не совсем уместная, сработала. Я вернул ей улыбку.
— Посмотрим, что там внутри, Ваше Высочество. Давайте познакомимся с тайнами Екатерины поближе.
— Нет, нет, я не могу! Это… некрасиво — Елизавета опять обзавелась милым румянцем — Мы и так в кабинете наедине, что о нас могут подумать? Давайте вернемся в Александровский дворец. Умоляю!
Эх, а мне так хотелось заглянуть в секретный коридор Екатерины Великой! Впрочем, никто не мешает сделать это потом.
— Что же… Подчиняюсь вам.
* * *
Николай вернулся с богомолья аккурат к Рождеству. Дворец, до этого погруженный в относительно спокойное предзимнее оцепенение, вдруг взорвался калейдоскопом звуков, запахов и мельтешащих фигур. Приезжали гости, суетились лакеи, горничные, адъютанты, их голоса, смех, скрип сапог и шорох бальных платьев наполняли коридоры и залы. Царь, еще не успевший стряхнуть с себя отпечаток благочестивого уединения, немедленно окунулся в предпраздничную суету. Это был настоящий водоворот из богослужений, торжественных приемов, балов и, конечно же, детских елок, на которых августейшим особам приходилось присутствовать по протоколу. Я, наблюдая за этим безумным хороводом, невольно ловил себя на мысли о том, насколько сложно поддерживать этот фасад величия и радости, когда внутри, я знал, царили совсем иные настроения.
Именно в эти дни я вдруг почувствовал, как мое положение при дворе изменилось. До этого момента, несмотря на все мои «победы» над Гессе и Алексеем Александровичем, я оставался для многих загадочной, чужеродной фигурой, чем-то вроде экзотического пришельца с Дикого Запада, временно допущенного к высоким сферам. Теперь же, когда Николай, словно утомленный путник, снова оказался на вершине этой грандиозной, но изнурительной машины, я стал восприниматься иначе. Постоянное присутствие на бесконечных мероприятиях, необходимость выдерживать многочасовые богослужения, вручать подарки, танцевать на балах — все это требовало от царя огромных физических и эмоциональных затрат. Я же, следуя за ним, как тень, поддерживал, советовал, облегчал его участь, и это, кажется, вызывало у него если не уважение, то по крайней мере признательность. Он, словно ребенок, уставший от шумных игр, искал опору, и находил ее во мне. И в это время вся столица, подчиняясь негласному закону, установила своеобразное рождественское перемирие. Владимир Александрович в Царском не появлялся. Сергей Александрович, забрал семью и уехал в Первопрестольную — у него были в Москве такие же протокольные мероприятия в связи с рождественскими праздниками. Понятно, что все это была передышка, временное затишье перед новой бурей, которая, я чувствовал, рано или поздно должна была разразиться.
Почти сразу после отъезда Сергея Александровича, мне пришло письмо от Елизаветы, запечатанное личной печатью Великой княгини. Вскрыв его, я ощутил легкий, едва уловимый аромат фиалок. Письмо было написано на дорогой, тонкой бумаге, а почерк, аккуратный и изящный, словно отражал ее внутреннюю чистоту. Она благодарила меня за наше общение, за ту легкую, почти незаметную радость, которую я принес в ее жизнь, за тот короткий миг понимания, который промелькнул между нами в Агатовых комнатах. И тут же шло описание ее тоски по Петербургу, о том, как ей не хватает той непринужденности, той свободы, которую она ощутила рядом со мной. В ее словах не было ни тени кокетства, ни намека на интригу, лишь искренняя, нежная, душевная грусть. Между нами, я почувствовал, протянулась тонкая, живая ниточка, невидимая для посторонних глаз, но ощутимая для нас двоих. Это было нечто большее, чем просто вежливое обращение, это было начало нового, хрупкого, но такого желанного для меня чувства.
Менелик вернулся из Александро-Свирского монастыря совершенно преображенным. Его глаза горели живым, детским восторгом, а на лице играла широкая улыбка. Он, словно губка, впитал в себя все впечатления от поездки, и теперь готов был делиться ими с каждым, кто готов был слушать. Мы сидели в моем кабинете, пили ароматный чай, и Калеб, махая руками, словно дирижер, рассказывал о своих приключениях.
— О, Итон, это было невероятно! — начал он, его голос был полон энтузиазма. — Россия… она словно оживает зимой! Эти бескрайние, укрытые снегом поля, деревья, словно одетые в белые шубы, а солнце… оно играет в снегу тысячами бриллиантов! А монастыри! Я видел Александро-Свирский, его золотые купола сияли в морозном воздухе, а звон колоколов разносился по заснеженным лесам, словно голос небес! Там так много молитвы, столько веры, столько… света! И монахи, они такие простые, такие добрые! Один из них, отец Серафим, показывал мне, как делать квас!
Как хорошо, что Калеб не владеет русским. Иначе, этот визит мог закончится скандалом. А это последнее, что мне нужно было сейчас.
— А эта русская тройка, Итон! — продолжал восторгаться Калеб, его глаза горели. — Лошади, словно ветер, неслись по снегу, а бубенцы звенели, словно маленькие колокольчики! Это так… так весело! И эти приемы, эти столы, ломящиеся от еды! Я попробовал… как это… блины! С вареньем. Это русский джем. Боже, как вкусно!
Калеб, кажется, совсем забыл о своей роли загадочного медиума, превратившись в обычного восторженного туриста. Он рассказывал о гостеприимстве русских людей, о теплых приемах, о песнях, которые пели монахи, о том, как Александра Федоровна, с удивительным терпением и упорством, пыталась обучить его русскому языку, используя самые простые слова и фразы. Даже показал учебник русского. В этом месте я напрягся.
— Ты же понимаешь, что можно учить русский. Но совсем не нужно его выучить! Еще полгода-год нам без спиритических сеансов никак. И наша мистификация не должна рухнуть. Иначе все, чем я тут занимаюсь пойдет прахом. А за всем этим жизнь страны и миллионов людей!
Калеб лишь тяжело вздохнул.
Глава 14
После всех этих перипетий, я почувствовал, как в моем противостоянии с «медведями» из императорской семьи наступил перелом. Алексей Александрович был изгнан, Сергей Александрович отсиживался в Москве, и даже церковь, в лице митрополита Антония, притихла. Единственной проблемой оставался Владимир Александрович. Он настраивал против меня высший свет, интриговал, вновь пытался прорваться к царю. И вновь безуспешно — Николай был сильно занят на