Ни у них, ни у меня ничего не получилось.
Я держал оборону от медицины надежно, как хороший автомат на вводе. «Не помню», и всё тут. Белый шум. Туман. Провал. К концу третьей недели они, кажется, начали сдаваться. Медицина в Союзе, конечно, бесплатная, но койко-места не резиновые. Раз пациент не помирает, ходит своими ногами и даже умудряется чинить казенное имущество, значит, пора ему на выход. В большую жизнь, так сказать.
Однажды вечером, когда я сидел в каптерке у завхоза и перебирал коробку со старыми выключателями, пытаясь собрать из трех сломанных один рабочий, зашел лечащий врач, Эдуард Витальевич.
— Трудитесь, Константин? — спросил он, присаживаясь на шаткий табурет. — Пока еще Константин, или все же вспомнили свое настоящее имя?
— Реабилитируюсь, — ответил я, не отрываясь от дела. — Мелкую моторику восстанавливаю. Вы, врачи, говорите, что полезно.
— Полезно, — согласился он. — Главврач с завхозом сегодня на планерке вас хвалили хором. Говорит, ситуация по электрической части у нас существенно улучшилась. Внештатный электрик оказался лучше нашего.
Он помолчал, разглядывая мои руки. Те же делали свое дело, казалось, сами и безошибочно. И не дрожали.
— Так и не вспомнили ничего? Фамилию? Адрес? Родню?
Я отложил отвертку и посмотрел ему в глаза. Врать было неприятно, но необходимо. Правда про попаданца из 2025 года приведет меня не в общежитие, а в палату с мягкими стенами или в подвалы известного ведомства.
— Пусто, доктор. Как белый лист. Помню завод. Гул цеха помню. Станки. А как зовут жену, если она была, или улицу, где жил… — я постучал пальцем по виску. — Темнота. Только вот это и осталось. Ну а имя — думаю, что оно настоящее. Во всяком случае, что-то откликается на него в душе, а вот на другие имена — нет, ни разу. Так что, Эдуард Евгеньевич, остаюсь Константином.
Я поднял собранный выключатель и щелкнул клавишей. Щелчок вышел сочный, четкий. Приятно было его услышать, да и врач, казалось, кивнул с одобрением.
— Понятно, — вздохнул врач. — Что ж, травма серьезная, мозг восстанавливается, но не сразу, да и вы не молодой. Может, вернется ещё ваша память, случаи были. Но вы не переживайте. Мы вас на улицу не выгоним. Семён Ильич за вас горой стоит.
— Ильич — мужик правильный, — кивнул я. — Только прижимистый очень.
Врач улыбнулся.
— Это у него профессиональное. Ладно, Константин. Не засиживайтесь допоздна. Режим.
Когда он ушел, я откинулся на спинку стула и закурил. Семён Ильич разрешал дымить в каптерке, если форточку открыть. Сигареты «Прима» были крепкими, драли горло, но прочищали мозги лучше любого лекарства.
Я посмотрел на свои руки. Огрубевшие, с въевшейся в поры грязью и следами масла. Руки рабочего человека. Руки, которые нужны здесь и сейчас.
Портал закрыт. Будущее осталось в будущем. Настоящее — это запах канифоли, масляная краска больничных стен, гудение трансформатора и вот этот старый выключатель, которому я только что подарил вторую молодость.
Вообще-то, мне здесь уже даже нравилось.
Дверь скрипнула, и в каптерку ввалился ее хозяин, Семён Ильич, сияя, как начищенный самовар. В руках он держал сверток газеты, от которого распространялся знакомый вкусный аромат.
— Костя! — торжественно провозгласил он. — Тебе лично от заведующей столовой передача! Сказала, за наладку любимой электроплиты. Краковская колбаса и финский сервелат! — он плюхнул сверток на стол. — И чай индийский, «со слоном». Давай, ставь чайник!
Я усмехнулся и потянулся вилкой шнура электрочайника к розетке. А жизнь-то налаживается!
— Сейчас, Ильич, — сказал я. — Сейчас заварим. Если проводка твоя дохлая опять от нагрузки не загнется. А то знаю я ее, во всех видах уже налюбовался. И на новую, и на старую.
— Тьфу на тебя, — беззлобно отозвался завхоз, нарезая колбасу перочинным ножиком. — Зануда ты, Костя. Но золотой мужик. А вот тут у нас, — покончив с нарезкой духовитой краковской, он открыл шкафчик и достал из него бумажный пакет, — тут у нас, Костя, свежий батончик, нарезной!
— Ммммм! — воодушевленно промычал я. — Умеешь ты, Ильич, пробудить зверский аппетит в рабочем человеке!
— Кто хорошо работает, — засмеялся завхоз, — тот хорошо и кушает! А мы с тобой работаем очень хорошо, за это нас и любят, и подкармливают! — поднял он вверх указательный палец.
Бутерброды под крепкий и сладкий чай получились просто на загляденье.
***
Выписка.
Это слово висело в воздухе последние два дня, как запах подгоревшего молока. Завхоз, мой верный напарник по хозяйственным диверсиям, ходил мрачнее тучи. Он понимал, что с моим уходом лафа по электрике закончится, и ему снова придется самому крутить гайки и материться на старую проводку. Благо сделал я за эти недели немало, и нареканий на мою работу не было. Ну а что, руки помнят. Правда пришлось Семену Ильичу повертеться, доставая где-то розетки, выключатели, пакетники, проводку. Да, не всегда новые, да, часть пришлось доводить до приличного состояния руками — но ведь все, что я сделал, работало с первого раза.
Семён Ильич провожал меня чуть ли не со слезами на глазах. Мы стояли в каптерке, где за эти дни я провел больше времени, чем в палате. Пахло пылью, ветошью и хозяйственным мылом.
— Уходишь, значит, Константин, — вздохнул Ильич, теребя пуговицу на своем вечном сером халате. — Осиротеем мы без тебя. Вчера опять в стерилизационной автомат выбило. Электрик пришел, подышал перегаром, жучок из проволоки намотал и ушел. А я теперь боюсь, как бы не полыхнуло.
— Не полыхнет, если большую нагрузку не давать, — успокоил я его, застегивая ту самую «японскую» куртку, в которой меня сюда доставили. — Но жучок нужно обязательно убрать. Заставьте Василия нормальный плавкий предохранитель на пятнадцать ампер поставить.
Завхоз крякнул и сунул мне в карман увесистый сверток, завернутый в газету «Труд».
— Возьми. Сало. Домашнее, теща прислала. И бородинский. И еще, — он понизил голос, — капелька медицинского особого от старшей медсестры.
— Ой, спасибо, Ильич, — искренне сказал я. — Всем вам и