— Голова у тебя золотая, — возразил он и крепко пожал мне руку. Ладонь у него была шершавая, как наждак. — Если что, заходи. Найдем, чем занять.
Ну вот и всё. Конец первого акта. Я накинул куртку — ту самую, японскую «Эдвин», которая так смущала милицию своим качеством. Она уже была почищена и зашита заботливыми руками больничных нянечек. В этом времени вещи берегли, их не выбрасывали при первой дырке, а лечили, как живых существ. Я похлопал себя по карманам, проверяя пустоту, и шагнул к двери. Хромота никуда не делась, но нога окрепла, и теперь я ступал уверенно, как старый дизель, который хоть и дымит, но тянет.
Выйдя в коридор, я почувствовал странную легкость. Пахло лекарствами, йодом и манной кашей– вечный запах советской медицины. В ординаторской меня ждал лечащий врач и, собственно, моя судьба на ближайшее время — следователь Никаноров.
Он выглядел так, будто сам только что с больничной койки встал. Лицо серое, под глазами круги, форма помятая. Видать, конец месяца, план горит, а тут еще я, «висяк» ходячий, глаза мозолю.
— Ну что, гражданин Неизвестный, — Никаноров хлопнул папкой по столу. — Вещи собрали? Выписку получили?
— Так точно, гражданин начальник, — отозвался я, стараясь держаться уверенно, но без наглости. — Готов к труду и обороне. Только вот куда обороняться — не знаю.
Дежурный врач, поправляя очки, протянул мне листок выписки.
— Состояние при выписке удовлетворительное. Гематома рассосалась, неврологических отклонений, кроме ретроградной амнезии, не выявлено. Рекомендован покой, витамины и наблюдение по месту жительства. Которого у вас, к сожалению, нет.
— Найдем, — буркнул Никаноров, вставая. — Поехали, Константин. Машина ждет.
Мы вышли на крыльцо.
Воздух 1981 года ударил в ноздри сыростью. Небо было низкое, серое, словно бетонная плита перекрытия, нависшая над городом. У крыльца стоял милицейский «УАЗик», в простонародии «бобик» — желтый, с синей полосой. Машина зверь, конечно, но комфорта в ней ровно столько же, сколько в трансформаторной будке.
— Готовы, гражданин Неизвестный? — спросил он без улыбки, но и без казенной строгости. Просто как человек, который делает свою работу, и работа эта ему не всегда нравится.
— Всегда готов, товарищ следователь, — ответил я, стараясь держаться бодро. — Как пионер. Только красный галстук где-то потерял вместе с памятью.
— Память — дело наживное, — философски заметил Никаноров, подхватывая портфель. — А вот личность установить — это уже наша работа. Пойдемте в машину. Нечего тут проходы загораживать, людям работать мешаем.
Осень еще не вступила в свои права окончательно и бесповоротно, ей еще рано. Середина августа. Но сегодня воздух был холодным, влажным, и пусть он еще не пах прелой листвой и дымом от котельных, но небо… небо нависло над Куйбышевом свинцовым одеялом, серым и тяжелым. Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как этот сырой воздух заполняет легкие, вытесняя больничную стерильность.
Свобода.
Пусть условная, пусть пока под надзором родной милиции, но все же свобода. У крыльца стоял желтый милицейский «УАЗик» с синей полосой на борту — знаменитый «бобик». Водитель, молодой сержант с румяными щеками, курил у капота, но при виде следователя поспешно бросил окурок и затоптал его сапогом.
— Садитесь назад, — скомандовал Никаноров, открывая мне дверь. — Прокатимся с ветерком.
Я забрался на жесткое дермантиновое сиденье. Внутри «бобика» пахло бензином, старым дерматином и дешевым табаком. Машина чихнула, дернулась и покатила к воротам больницы. Я прильнул к стеклу. Амортизаторов у этой машины, кажется, не было с завода — каждый стык асфальта отдавался в позвоночник глухим ударом. Но мне было плевать. Я смотрел в окно, жадно впитывая картинки прошлого, которое для всех остальных было настоящим.
Куйбышев.
Город моей юности. Город, который я помнил смутно, обрывками детских воспоминаний, теперь разворачивался передо мной во всей своей суровой красе. Мы ехали по Заводскому шоссе. Серые заборы, трубы, дымящие в небо, плакаты «Слава труду!» и «Решения XXVI съезда КПСС — в жизнь!».
Никакой рекламы.
Никаких ярких вывесок, неоновых огней, пластиковых фасадов. Все монументальное, кирпичное, бетонное. Машины на дорогах — сплошь грузовики, «ЛиАЗы» цвета желтка и редкие легковушки. «Копейки», «Москвичи», «Волги».
— О чем задумались? — голос Никанорова вывел меня из состояния созерцательности. Он обернулся ко мне, положив локоть на спинку сиденья.
— Да так… Пытаюсь вспомнить, — соврал я привычно. — Улицы вроде знакомые, а названия не всплывают. Как будто кино смотрю, которое когда-то давно видел.
— Всплывут, — уверенно сказал следователь. — Москва не сразу строилась. Слушайте меня внимательно, Константин. Ситуация у вас, прямо скажем, дурацкая. Личность вашу мы так и не установили. Пальчики чистые, в розыске не значитесь, по фото никто не опознал. Либо вы приезжий откуда-то из Тмутаракани, либо… — он многозначительно замолчал.
— Значит, так и не нашли? — спросил я, когда мы выехали на проспект Кирова. — Никто не терял электрика с золотыми руками?
Никаноров, сидевший на переднем сиденье вполоборота ко мне, покачал головой.
— Глухо, Константин. Как в танке. По всесоюзному розыску совпадений ноль. По местным сводкам — тоже. Ваши пальчики чисты, как слеза комсомолки. Лица вашего никто не опознал. Мы даже фото ваше в газете «Волжская заря» тиснули в рубрике «Внимание, розыск». Ни одного звонка. Вы, батенька, человек-невидимка. Руки рабочие, манеры пролетарские, даже во сне, говорят, материтесь по-русски без акцента. Может просто перекати-поле. Бывают такие люди. Живут, работают, а следов не оставляют. Ни семьи, ни привязанностей.
Я промолчал. Он был прав и неправ одновременно. Следов я оставил много, просто не в этом времени. А здесь я действительно никто. Фантом.
Машина снова подпрыгнула, на этот раз на трамвайных путях.
— И куда теперь? — спросил я, глядя, как за окном проплывает пятиэтажка, украшенная лозунгом «Капля крови спасает жизнь человеку». Понятно, это обращение к потенциальным донора. - В изолятор?
— Зачем же в изолятор?! — Никаноров достал пачку «Родопи», щелкнул зажигалкой. — Вы не преступник. Вы потерпевший. Жертва нераскрытого - пока! - нападения. К тому же, по медицинским показаниям вам еще реабилитация нужна. Врачи сказали, нагрузки можно, но под присмотром. Да и выписывать вас в никуда я не имею права. Совесть не позволяет.
— И что же мне делать? Жить где? Где работать?
Следователь выпустил струю дыма в приоткрытую форточку.
— Есть у меня одна мыслишка.