— Посидите пока, — она приглашающе показала рукой на пару стульев, стоящих у стенки. Мы послушно уселись, переглянувшись с Николаем. — Петра Семеновича можно понять, у него общежитие это объект режимный. Порядок есть порядок. А дальше-то как, Николай? Через месяц что, за новой справкой ко мне придете?
— А это уже зависит от того, как Константин Александрович, — Никаноров кивнул на меня, — приживется у Свиридова. Думаю, что все будет в порядке, руки у него золотые и дисциплина трудовая не хромает. Врачи, которые его на ноги поставили, хвалили. Поэтому вопрос этот решать будет уже Петр Семенович.
Зинаида Ивановна вздохнула, раскрыла папку, изучила бумаги. Затем решительно достала из ящика стола какие-то бланки и начала писать. Писала она перьевой ручкой, и перо шуршало по бумаге, выводя мою новую судьбу. Я смотрел на этот процесс как завороженный. Вот так просто, росчерком пера, человек из будущего превращается в советского гражданина. Ну, пока еще беспаспортного, правда, гражданина, но уже почти со справкой.
— Фамилия, имя, отчество? — спросила она, оторвав на несколько секунд взгляд от моего заявления и подняв на меня глаза. Затем взяла из папки листок с фотографиями и, похоже, сравнила меня с изображением. Понятно. Следователь говорил ей, что у меня частичная амнезия, и теперь она будет сверять мое заявление с тем, что я ей скажу. Я сосредоточился, ошибиться тут было бы неприятно.
— Самарский Константин Александрович.
— Дата и место рождения? — Перо зависло над строкой, а я завис, чуть было не брякнув свой настоящий год рождения.
— Двенадцатое ноль седьмого тысяча девятьсот двадцать шестого, — вовремя спохватился я. — Куйбышев.
— Русский?
Точно, тут же пресловутая пятая графа имеется, в паспорте пишут национальность! Всю первую половину жизни я на этот вопрос отвечал, заполняя различные анкеты. И в моем самом первом серпасто-молоткастом паспорте, выданном, кстати, в этом же, восемьдесят первом, было написано «русский».
Ну а потом в Афгане мы все были «шурави». Даже якуты. Казахи. Белорусы. Украинцы. Молдаване. Все, кто носил советскую военную форму, все мы были для духов не «советские» — русские.
— Да, русский, — с какой-то даже гордостью уверенно ответил я.
Она продолжила что-то заполнять, затем достала из ящика стола что-то, неуловимо напомнившее мне гильотину, но какую-то странную. Бац! Бац! С помощью этой гильотины женщина вырубила несколько моих фотографий из общего листа, затем, достав баночку с белым клеем приклеила эти фотографии на листки. Одну на заявление, вторую на справку. Расписалась на этих на листках. Повернулась, открыла сейф, два раза шлепнула печатью.
— Распишитесь здесь, — она показала на пустую строчку под моей фотографией. Я расписался.
— Вот ваша справка Зинаида Ивановна протянула мне листок бумаги с моей физиономией и лиловой печатью. — Действительна один месяц. За это время необходимо решить вопрос с заявлением на паспорт. Это вам уже к коменданту общежития. У него же заполните в течение трех дней листок прибытия и привезете сюда. Скажете Свиридову, что я попросила. Не теряйте больше документов.
Я взял справку так бережно, словно это была не бумажка, а слиток золота. Теперь я легализовался в этом времени.
— Спасибо, Зинаида Ивановна! — искренне сказал я. — Не потеряю. Обидно было бы еще раз потерять.
***
Обратно в общежитие я добирался на автобусе. Желтый «ЛиАЗ» урчал двигателем, пах легким ароматом бензина и подванивал выхлопными газами, которые почему-то частично затягивало прямо в салон. Народу было немного — рабочий день в разгаре. Я сидел у окна, сжимая в кармане куртки заветную справку, и смотрел на город. Куйбышев 1981 года жил своей жизнью. Светофоры не со светодиодами, а еще старого дизайна, выпуклые и подслеповатые. Очереди у бочек с квасом, детвора бежит куда-то. У них каникулы, лето, счастливое время. Небось, на Волге проводят весь день, как я в их возрасте.
Комендант общежития встретил меня в своем кабинете. Он надел очки и внимательно, сурово щурясь, изучил справку, хмыкнул и вернул документ мне.
— Оперативно. Зинаида, значит, руку приложила? Ну, добро. Давай сюда одну фотографию.
Он достал из сейфа картонный бланк пропуска, густо намазал оборот фотоснимка силикатным клеем из пластикового флакона и прилепил его в отведенный квадрат. Затем своим размашистым почерком вписал фамилию и должность: «Электромонтер». Шлепнул печатью — уже своей, общежитской.
— Держи. Пропуск постоянный, пока работаешь. А вот это, — он выложил на стол пару ключей с бирками на проволочных кольцах, — один от твоей каптерки с материалами, второй — от мастерской нашей. Цокольный этаж, дверь справа от теплоузла. Там верстак, инструмент, иногда сантехник заходит, у него свой ключ. Принимай хозяйство, содержи его в порядке.
Я сгреб со стола и пропуск, и ключи. Тяжелый металл приятно холодил ладонь.
— Спасибо, товарищ комендант! Все будет, как надо!
— Погоди! Распишись в журнале по технике безопасности, — он придвинул ко мне толстый гроссбух, раскрытый на нужной странице. Я аккуратно вписал в нужные клетки журнала свои новые фамилию и инициалы, поставил дату, расписался.
— И смотри у меня, Константин, — напутствовал Свиридов. — Доверие наше с Николаем оправдывай. Напоминаю — увижу под мухой в рабочий день, мухой же и вылетишь и с работы, и из общаги! Понял? Мухой! Я порядок люблю. А сейчас иди пообедай, пока раздача не закрылась, и принимайся за дело. Тамара уже спрашивала, когда ты зайдешь.
***
Обед был простым, но сытным: рассольник по-московски, с почками, гуляш с макаронами и компот из сухофруктов. Я ел быстро, не отвлекаясь. Хотелось скорее приступить к делу. Руки соскучились по работе, глаза — по заведующей столовой. Приятная она женщина.
После обеда я поднялся наверх, перекурил и вернулся в свою комнату. Затем, переодевшись в спецовку и прихватив инструменты, я спустился в цоколь, в столовую и прошел на кухню.
Там царила жара и суета. Поварихи в белых колпаках летали между плитами, что-то шкворчало, булькало. Дым действительно стоял коромыслом.
— А вот и электрик наш! — всплеснула руками Тамара Павловна. — Константин Александрович, миленький, сделайте что-нибудь! Задыхаемся!
— Спокойствие, граждане, сейчас разберемся, — я подошел к огромному металлическому коробу вытяжки. Гудела она, честно говоря, с надрывом, но воздух тянула еле-еле.
Я первым делом обесточил агрегат на щитке. ТБ