Мы ели на веранде. Солнце пробивалось сквозь листву винограда, рисуя на скатерти причудливые узоры.
— Вкусно? — спросила Тамара, подперев щеку рукой и наблюдая, как я расправляюсь с третьей котлетой.
— Тамара Павловна, — я вытер губы салфеткой. — Если бы я был поэтом, я бы посвятил стихи вашим котлетам. Но я электрик, поэтому просто скажу: это божественно.
Она зарделась, махнула рукой.
— Скажете тоже… Обычные котлеты. Ешьте, ешьте, мужчине силы нужны.
После обеда, когда посуда была вымыта (я порывался помочь, но был изгнан из кухни с формулировкой «не мужское это дело»), Тамара предложила прогуляться.
— Здесь до Волги рукой подать, — сказала она, накидывая на плечи ветровку. — Пока погода хорошая, жаль дома сидеть. Зимой ещё насидимся.
Мы шли по дачной улице, изредка шурша начинающей облетать листвой. Дачи вокруг были разные: кто-то уже строился капитально, кто-то доживал в щитовых домиках. Где-то играла радиола, кто-то стучал молотком. Жизнь шла своим неторопливым чередом. Мы вышли к спуску. Волга открылась внезапно — огромная даже в этом притоке, синяя, ленивая в своём величии. На том берегу темнели Жигули, уже тронутые осенней позолотой.
Пляж был пуст. Сезон закончился, дачники разъезжались, и песок был испещрён лишь следами птиц. Тамара остановилась, глядя на воду. Ветерок трепал её волосы, выбивая пряди из причёски.
— Красиво здесь, правда? — тихо спросила она.
— Очень, — согласился я. — Вечность. Река текла здесь века назад, и будет течь через века. Разве что русло сдвинется, проложит себе новый путь. Но когда это ещё будет.
Она посмотрела на меня странно, словно пытаясь прочесть что-то между строк, а потом вдруг рассмеялась и, скинув туфли, шагнула на песок.
— Пойдёмте воду попробуем?
Я тоже разулся. Песок был плотным. Мы подошли к кромке воды. Волга дышала холодком. Сентябрь.
— Ух! — Тамара ойкнула, когда волна лизнула её босые ноги. — Холодная!
Она схватила меня за локоть, чтобы удержать равновесие. Её пальцы были тёплыми, живыми. Меня словно обожгло забытым живым теплом. Я поддержал Тамару, чувствуя через ткань ветровки тепло её тела.
— Градусов пятнадцать, не больше. Простынем же.
— Зануда вы, Константин, — она не отпускала мой локоть, глядя на воду. — Зато бодрит. Смотрите, как солнце играет…
Мы постояли так с полминуты, глядя, как солнечные блики пляшут на свинцовой ряби.
— Пойдёмте обратно, — тихо сказала Тамара, и я почувствовал, как она зябко передёрнула плечами. — Замёрзла я что-то. Да и вам ещё чердак смотреть, помните? Вы обещали свет там проверить.
— Помню, — кивнул я. — Проверю.
Мы обулись и побрели обратно вверх по склону. Тамара шла чуть впереди, и я ловил себя на том, что любуюсь её походкой. Всё-таки душа просит тепла.
Обратная дорога до дачи прошла в уютном молчании. Мы словно разделили какую-то тайну там, у воды. Тамара иногда бросала на меня быстрые взгляды, как будто желая что-то сказать, но так и не решилась.
Войдя в дом, мы сразу ощутили, что на улице похолодало. Вечер подкрадывался незаметно, тени в углах стали гуще. Тамара включила свет в прихожей — мой новый автомат щёлкнул, пропуская ток, лампочка загорелась ровным, ярким светом. Никакого мерцания.
Глава 24
Вечер опускался мягко, словно кто-то приглушил диммер на небесном своде, убавляя яркость с ослепительно-белого до густо-синего. За окном веранды, где мы обосновались, стрекотали сверчки — неутомимые трудяги ночной смены, которым профсоюз явно забыл выписать выходные. Внутри пахло смородиновым листом, заваренным в пузатом фарфоровом чайнике, и немного — керосином от старой лампы, стоящей на полке скорее для антуража, чем для пользы. Электричество-то мы починили, и лампа под потолком теперь светила ровно, без нервного мерцания.
Конечно, я помнил, что Тамара обещала отвезти меня домой. И я был уверен, что она тоже помнила. Но по какому-то молчаливому согласию никто из нас не поднял этой темы, не решился нарушить протянувшуюся между нами невидимую нить.
Сейчас Тамара разливала чай. Делала она это с какой-то особенной, плавной грацией, несвойственной её обычной командной манере в столовой. Там, среди котлов и поварёшек, она была генералом, а здесь, в мягком свете абажура, превратилась в женщину, у которой просто уютно сидеть рядом и молчать. Пар поднимался от чашек, завиваясь в спирали, похожие на дым от паяльника, только пахли они куда приятнее — летом, спокойствием и чем-то неуловимо домашним, чего я не чувствовал уже лет двадцать.
— Сахар будете, Константин? — спросила она, пододвигая ко мне вазочку с колотым рафинадом.
Я посмотрел на её руки. Пальцы без колец, аккуратный маникюр — не яркий, почти незаметный, но ухоженный.
— Вприкуску буду под такое настроение, — ответил я, беря кусочек сахара. — Привычка из детства. Так вкуснее кажется. Дольше тянется.
Она улыбнулась уголками глаз и села напротив, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня, думая, видимо, о чём-то своём.
В тишине слышалось, как тикают ходики на стене. Мерный, успокаивающий ритм.
— Знаешь, Костя… — она вдруг перешла на «ты» просто и буднично, без предисловий. — Странный ты человек. Вроде наш, понятный, руки рабочие, мозолистые. А глаза… Нездешние. У нас мужики так не смотрят. Либо тоска в глазах смертная, либо хмель, либо расчёт — где бы чего урвать. А ты смотришь… Будто жалеешь нас всех. И молчишь об этом.
Я поперхнулся чаем. Проницательность женщин нужно запретить законодательно. От неё нет защиты. Они сканируют тебя лучше МРТ.
— Во многих знаниях многия печали, — отшутился я, ставя чашку на блюдце. Звякнуло громче, чем хотелось бы. — Не всё, не всегда и не всем нужно и можно говорить. Для их же спокойствия.
Тамара протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей, тёплой и мягкой.
— Да, — легко согласилась она. — Не всё и не всем. Зато в таком молчуне, как ты, чувствуется надёжность. А женщины нуждаются в надёжности.
Я замер. Внутри словно сработала сигнализация: «Стоп, машина! Куда тебя несёт? Ты здесь турист, транзитный пассажир, тебе нельзя привязываться. Эффект бабочки, временные парадоксы, вся эта научная муть…». Но другая часть меня