— Ты должен был рассказать ей всю историю, — он глубоко вздыхает, а я бросаю на него сердитый взгляд.
— Зачем мне это делать? — спрашиваю я, кладя скалку в раковину и беря смесь корицы и сахара, чтобы посыпать тесто.
— Признаешь ты это или нет, Калеб, даже слепой видит, что ты влюблен в эту девушку.
Я на секунду замираю, рука в смеси сахара. Генри и Киран уже говорили об этом раньше, но по какой-то причине мне нужно, чтобы Бобби тоже это сказал, чтобы я поверил. — Было бы справедливо, если бы она узнала правду.
— Мир не справедлив, — ворчу я, равномерно посыпая тесто смесью.
— Поправка: мир тебе ничерта не должен, — возражает Бобби, и я вижу, как он качает головой. — Мир может быть справедливым, но он точно не подаст тебе ничего на блюдечке с голубой каемочкой. Сейчас вселенная дает тебе возможность. Воспользуешься ли ты ею или провалишься — решать тебе. И позволь мне сказать тебе, что, не рассказав ей, ты скорее всего провалишься. — Он делает глоток кофе. — Хорошо об этом подумай.
Вместо ответа я указываю на миску слева от него.
— Раз уж ты сидишь здесь и болтаешь, то можешь и принести какую-нибудь пользу. Смешай струсель, ладно?
Он встает и, пошатываясь, идет к раковине, чтобы вымыть руки, затем снова садится, ставит миску на колени и смешивает масло, муку, коричневый сахар и немного корицы. Тем временем я добавляю тонко нарезанные ломтики яблок на раскатанное тесто, затем сворачиваю его и посыпаю сверху посыпкой.
* * *
Я бы не признался в этом, даже если бы мне приставили пистолет к голове, но украшения, которые Лорен заставила меня повесить, улучшили мне настроение на весь день. Не потому, что я вдруг стал поклонником Рождества, а потому, что они напоминают мне о ней. Я вижу ее розовые щеки от холода на улице в красных шариках и блеск в ее глазах, когда она смотрела на снег в свете искусственных свечей, которые она поставила на каждый стол.
— Держи, — говорю я и ставлю кофе Ник перед ней.
Это было сразу после обеденного ажиотажа, именно в то время, когда Киран, Ник и Генри обычно пытаются прийти на обед в пустое кафе.
— Спасибо, — мило говорит Ник и берет свой латте маккиато. Пока они оба пьют кофе и едят пирожное, я наклоняюсь, чтобы поздороваться с Дженсеном.
Я не понимаю, почему все продолжают разговаривать с ним этим странным, высоким детским голосом. Серьезно, мы можем прекрасно общаться, не произнося ни слова. Он падает на землю передо мной, что означает: «Погладь меня, человек». Когда я достаю лакомство из кармана, он понимает, что поднятый палец означает, что он должен сесть, прежде чем его получит. Не нужно ему это говорить, тем более голосом, который на пять октав выше моего обычного диапазона.
— Ты так хорошо ладишь с Дженсеном, — говорит Ник, наблюдая за мной с любопытством, подперев голову рукой. — У тебя когда-нибудь была собака?
— Нет, — говорю я и встаю.
— Дженсен пробрался в сердце Калеба и раскрыл его внутреннюю мягкость, — с гордостью говорит Генри с самодовольной улыбкой, которая заставляет меня достать блокнот и слегка стукнуть им по его затылку.
— Ай.
Возможно, чуть сильнее, чем я собирался.
Я возвращаюсь к стойке, собирая по пути пустые кружки и стаканы. Шона уже ушла — в конце концов, она помогает только во время обеденного ажиотажа. Обычно я могу справиться с последствиями самостоятельно, когда не так много дел. Перед закрытием, ближе к вечеру, будет еще один набег, но к тому времени я уже все успею.
— Время пришло!
Громкий, пронзительный, певучий голос, доносящийся от двери, заставляет меня опасаться за свои окна и резко повернуть голову.
— Ну, ты точно не Марайя Кэри, — с улыбкой говорит Лорен за спиной Кирана и проходит мимо него и Дика ван Дайка. — Привет, Калеб.
Я киваю ей. Она на мгновение задерживает мой взгляд, затем улыбается и наконец направляется к Ник и Генри.
— Подождите, дайте посмотрю, какие вкусные пирожные ты для нас сегодня приготовил. — Киран бросается к прилавку и заглядывает в стеклянную витрину, опуская поводок на пол. Его собака тянется к столу других, вероятно, готовясь досадить Дженсену.
Я ставлю грязную посуду на окно-передачу, ведущее на кухню, чтобы позже загрузить ее в посудомоечную машину.
Обернувшись, я вижу Генри у стойки, но он не смотрит на витрину. Между его бровями пролегает тревожная морщина, когда он смотрит на меня.
— Ты в порядке?
— Ты уже второй человек, который меня сегодня об этом спрашивает, — отвечаю я, закатывая глаза, и беру полотенце, чтобы вытереть невидимую каплю с прилавка.
— Тебе, наверное, стоит задаться вопросом, почему, — замечает Генри и опирается локтем на стойку.
Мой взгляд скользит за его спину, к одному из окон, выходящих на улицу. Она снова здесь. Та странная женщина, которую, кажется, никто в Уэйворд Холлоу не знает. Генри медленно поворачивается, следуя моему взгляду. Как только она понимает, что мы смотрим, резко отворачивается и убегает.
— Это она, да?
— Да, — говорю я, едва шевеля губами. Киран подходит ближе, на его лице привычная улыбка, но она не достигает глаз.
— Я ее помню, — шепчет Киран, резко поворачивая голову, прежде чем продолжить, как будто рассказывает нам о тайном заговоре. — Она очень странно отреагировала, когда впервые пришла сюда. Она недавно переехала сюда?
— Поверь мне, если бы кто-то переехал сюда, ты бы об этом знал, — рассеянно говорит Генри.
— У меня сильное чувство дежавю, — признается Киран, опираясь на стойку и подперев подбородок ладонями. — Но я ее не знаю. Я проверил.
Я наклоняю голову. Как он мог это проверить, не зная ее имени?
— Но, клянусь, она мне кого-то напоминает. — Он массирует виски, затем его взгляд скользит с Генри на меня. — Правда. Вертится на языке, но никак не могу вспомнить.
Генри медленно кивает.
— Я понимаю, о чем ты. После нашего последнего разговора я подумал, что это может быть дочь Андреа, поскольку описание вполне подходит, но это не она.
Точно. Печально известная дочь, которая переехала за границу. Я никогда ее не видел, но женщина, которая убежала, ничуть не похожа на Андреа.
Киран закатывает рукава.
— Я пойду выслежу преследователя. Вы двое просто ждите. — Он разминает плечи, затем скрещивает руки, чтобы хрустнуть пальцами.
— Перестань, — ругает его Генри и берет мой блокнот, чтобы слегка ударить его по затылку.
— Повторюша, — бормочу я, когда он