— Я знаю, что ты пьешь черный кофе с капелькой молока, когда думаешь, что никто не видит. Я знаю, что ты тот человек в городе, к которому все обращаются за помощью, когда у них проблемы. Ты наблюдательный, лояльный, и готов на все ради тех, кого пустил в свою жизнь. И именно поэтому я лю... — я останавливаюсь, проглатывая слово. —...блю тебя.
Я снова делаю глубокий вдох.
— Но это? — я киваю на нас двоих. — Это слишком свежо, слишком хрупко. Я не знаю, ранит ли тебя, когда я говорю о проблемах с семьей. Когда ты слушаешь мои рассказы, не скрываешь ли ты свою боль, пытаясь быть героем, хотя это бередит старые раны?
— А как насчет того, чтобы принять меня таким, какой я есть? — его голос звучит глухо.
— Я бы приняла, если бы не твое непроницаемое лицо. Ты не из тех, кто носит сердце на рукаве и показывает свои чувства.
— Извини, что у меня всегда такое серьезное лицо.
— Ладно, Калеб, хватит. Это ни к чему не приведет. — Я провожу ладонью по лицу, глубоко вздыхаю, размыкаю наши пальцы и поворачиваюсь к кофемашине, чтобы выключить ее. Усталость тянет меня вниз, и даже кофе не сможет это исправить. Только сон. Повернувшись к нему и положив руки на кухонную столешницу позади меня, я посмотрела ему прямо в глаза. — Я вернулась. И не собираюсь уходить снова. Нам, наверное, стоит отложить все остальное до завтра, когда мы оба будем в лучшем настроении.
— Хорошо, — резко отвечает он.
— Хорошо, — повторяю я насмешливым тоном, от чего он прищуривает глаза. — Но у нас есть небольшая проблема. — Я киваю в сторону окна. — Сегодня ты никуда не пойдешь.
Снег валит стеной, густой и стремительный, словно ливень, мгновенно покрывая землю. Ветер завывает, а ветви деревьев опасно раскачиваются.
— Я смогу добраться до дома, — упрямо заявляет Калеб и, словно капризный ребенок, направляется к выходу. Я только и жду, когда он начнет топать ногами.
— Калеб! — сердито кричу я и бросаюсь за ним. Когда он распахивает дверь, снежинки вихрем влетают в мой коридор, а порыв ледяного ветра вызывает мурашки по всей коже. Я хватаю его куртку и останавливаю. — Куда ты собрался? Твои шины уже наполовину засыпаны снегом, — я указываю на его машину. Но он по-прежнему упрямо настроен уехать, его челюсть дергается.
— Со мной все будет в порядке.
— Хватит, Калеб, — я тяну его обратно и закрываю дверь ногой. — Я не позволю тебе уезжать посреди ночи, когда так мете, что и улицу не видно. И тем более, когда ты так взвинчен. — Наши взгляды встречаются, мы оба слишком упрямы, чтобы сдаться. Но, несмотря на ссору, я влюбилась в этого парня. Я не хочу, чтобы он сорвался с дороги и замерз насмерть. — Снимай свои чертовы ботинки и готовься провести ночь здесь.
— Но я...
— Заткнись, Калеб, пожалуйста, — прошу я, прищурив глаза. Между нами повисает тяжелая тишина. Наконец, он опускает плечи, качает головой и вздыхает.
— Прости. — Груз спадает с моего сердца. — Ты права.
— Вот это правильный настрой, — я указываю на угол. — У тебя есть выбор: кроличьи тапочки, которые, скорее всего, будут тебе малы, или пушистые носки, которые, вероятно, тоже окажутся тесноваты.
— Носки.
— Отлично, — я поднимаю их, чтобы бросить ему в грудь, а затем топаю в гостиную. Дженна и Тейтей свернулись калачиком на кровати, совершенно не впечатленные тем, что я раскладываю диван-кровать.
— Что ты делаешь?
— Готовлю твою кровать, — рычу я, выдвигая раскладную часть. Краем глаза я вижу, как он смотрит на меня, его глазах зажегся огонек раздражения. О, ему не нравится его новая кровать. Что ж, мне на это наплевать. — В шкафу в прихожей найдешь одеяла и подушки.
Я отодвигаю кофейный столик на сантиметр дальше от его импровизированного ложа. Пока он выходит из комнаты за одеялом, я решаю ускользнуть. С меня хватит. Сегодня я больше не могу.
— Спокойной ночи! — кричу я, но в ответ слышу только приглушенное бормотание.
* * *
Когда наконец ложусь в постель, моя голова продолжает работать на полную мощность.
Забавно. Только вернувшись домой, я едва могла держать глаза открытыми. А теперь, когда их закрываю, я вижу только раненое лицо Калеба. То самое, когда я сказала, что еще недостаточно хорошо знаю его, чтобы без цензуры делиться своими эмоциями и мыслями.
Почему доверить кому-то свое тело легче, чем свои эмоции? Это несправедливо, хоть и правда. Помимо Бобби, я, наверное, понимаю его лучше, чем кто-либо другой в Уэйворд Холлоу.
Когда синие цифры на моем будильнике показывают 2:00 ночи, я больше не могу.
Встаю, накидываю одеяло на плечи, как плащ, и босиком бреду по коридору. За окном все еще снег. В другое время я бы свернулась калачиком у окна с горячим шоколадом, наблюдая, как он укутывает мир. Лишь периодический треск веток под его тяжестью нарушает зловещую тишину.
Мои ноги не издают ни звука на лестнице, когда я спускаюсь вниз.
Свет все еще горит. Может быть, он еще не спит.
Из-за угла гостиной я вижу Калеба. Он ворочается, пытаясь устроиться поудобнее: перекладывает подушки, пытается укрыться одеялом, которое явно коротковато. Но стоит ему поднять взгляд и встретиться со мной, как он замирает, рука застывает на полпути к подушке. Я тоже застываю.
Его поведение ставит меня в тупик, и это выводит из себя.
Я не могу разобрать, что означает это легкое подергивание в уголке его рта. Улыбка ли это, потому что он рад меня видеть, или же он пытается скрыть гримасу, не желая моего присутствия? Возможно, он просто сжимает челюсти, пытаясь сдержать эмоции или унять подступающий гнев.
— Иди сюда, — шепчет он, нарушая тишину, и приподнимает край одеяла.
Невыплаканные слезы жгут мне глаза, словно с плеч упал невидимый груз. Пять широких шагов — и я рядом с диваном.
— Прости, — шепчу я, кусая внутреннюю сторону щеки.
— Я знаю, — бормочет он, похлопывая по дивану рядом с собой. — Мне тоже жаль.
Я ложусь рядом с ним, прячу лицо в его рубашке и крепко обнимаю. Его подбородок покоится прямо на моей голове, а одна рука нежно охватывает меня. Свободной рукой он плотно укрывает нас обоих одеялом.
Черт, как же я по нему скучала. Очень.
— У нас все в порядке? — тихо спрашиваю я, и когда он кивает, меня охватывает неописуемое облегчение.
— Все в порядке.
— Хорошо.
Я поднимаю лицо,