– Ты чего так торопишься, нам некуда спешить. И осторожнее, не забрызгай диван.
– Ты уже говорила.
Как бы мне ни хотелось разрядить обстановку, я не знала, что говорить. Даже не понимала, что ему ответить. Но так как мы работали вместе, я отвечала за выстраивание отношений. Не знаю, догадывался ли Чихун, о чем я думаю, но он просто молча взял контейнер со свининой.
– Мама нормально тогда доехала домой?
– Э…
От моего внезапного вопроса он отложил еду в сторону, даже не попробовав. Скорее всего, он хотел поговорить о ней, но из-за царившей между нами напряженности передумал поднимать эту тему. Мне пришлось начать неприятный для меня разговор, чтобы хоть как-то наладить обстановку. В отличие от прошлого раза, я спокойно спросила его:
– Когда ты вообще начал общаться с ней?
– Как только съехал от вас с отцом. Не знаю, откуда она взяла мой номер. Может, узнала, что я живу один, и решила позвонить.
– И зачем ты ответил?..
– Послушать, что она скажет. А что такого? Она не сделала мне ничего плохого.
Честно говоря, я не понимала, почему Чихун считал ее хорошей матерью. Она ведь бросила нас и ушла из дома. К тому же он старше меня на три года, и у него наверняка с ней гораздо больше воспоминаний. Уж точно больше, чем у меня.
Чихун поднес ко рту очередной кусочек свинины. Теперь он ел медленнее. Я много о чем хотела спросить, но аккуратно перебирала мысли в голове. Не знаю, делал ли он то же самое, но, прожевав еду, он снова заговорил:
– Она несколько раз пыталась связаться со мной. Но ее новый муж был настолько ревнивым, что запрещал общаться с нами. Она сама не рассказывала, но мне кажется, он был грубым и жестоким. Как только я съехал, она стала искать меня через других людей. Она рассказала мне об этом, когда мы впервые созвонились. Сказала, что не может отвечать с этого номера, и спросила, может ли иногда звонить мне сама. Я согласился, и с тех пор мы поддерживаем связь.
– А что насчет похорон?..
– Я писал ей об этом. Но она просто отправила деньги. Наверное, она не могла прийти. Вот с таким человеком она жила…
– Почему она не позвонила мне?
– Видимо, ей нужно было время.
«Какое еще время?» – думала я. Почему брату, который организовывал похороны, не нужно было время? Что он чувствовал тогда? Мне было нелегко спросить об этом, поэтому Чихун снова продолжил разговор:
– И у меня тогда было много дел, к тому же я был совсем молод. Смерть отца тоже сказалась на мне.
Я молча слушала Чихуна.
– Прости, что оставил тебя одну. Я хотел обеспечить семью. А теперь мы работаем вместе.
Отведя взгляд от еды, Чихун впервые извинился передо мной. Я не могла смотреть ему в глаза и потому уставилась на тарелку со свининой. Во время консультаций я вела себя по-другому, но, ощутив себя на месте обратившихся, потеряла спокойствие. Не придумав, что сказать, я просто съела кусочек свинины. Пока я жевала, мне стало легче, ведь я могла просто молчать и ничего не говорить.
Я тщательно пережевывала пищу. Проглотив, почувствовала, как измельченная еда кусками скользит по пищеводу. Но где-то в районе груди она застряла комом.
– Ты считаешь ее хорошей матерью. Почему?
– Не знаю. Но в тот день, когда она ушла, я был дома. И она успела извиниться. Я хорошо запомнил тот момент, поэтому и не злился на нее. Да и потом я узнал, что на самом деле она всегда хотела с нами увидеться.
Договорив, он невозмутимо закинул в рот кусок маринованной редьки. Его извинения и рассказы про маму звучали правдоподобно. А какой смысл приукрашивать? Брат был не из тех людей, кто лгал ради решения проблем.
Я понимала, что нам предстоит обсудить еще очень много всего, но мне не хотелось больше ни о чем говорить. Вместо этого я молча доела и начала убирать за собой. Пока я собирала все контейнеры в пакет, мы тоже не проронили ни слова. Как и когда-то давно, каждый убрал за собой, я вытерла со стола, а брат вынес мусор. Мне даже на секунду показалось, что мы снова живем вместе.
– Мне пора, – сказала я, собирая свои вещи.
А Чихун после уборки снова вернулся к работе. Я вспомнила, как подростком брат всегда садился за компьютер сразу после еды. Когда я уже обулась и потянулась за сумкой, Чихун вдруг проговорил:
– Работая здесь, я все думал: как же ты решилась заниматься именно этим? Все, что ты говоришь людям, нуждающимся в помощи… Может, прислушаешься к своим же словам? Подумай об этом. И о маме тоже.
Уже держа сумку в руках, я осторожно оглянулась на Чихуна. Он все так же смотрел в монитор, но его взгляд изменился. Он чувствовал угрызения совести и таким образом просто пытался извиниться.
– Хорошо, – коротко ответила я и вышла из Центра.
Солнце уже скрылось за горизонтом, и на улице темнело. Я сделала глубокий вдох и зашагала вперед. Часто мне хочется просто сесть и ничего не делать, но я продолжаю бороться. Как Сану и сказал, я изменилась. Я уже давно не та восемнадцатилетняя девчонка. Сейчас мне уже тридцать четыре.
Хотя мы и жили вместе с самого рождения, но чем старше я становилась, тем больше мы отдалялись. Я выросла и стала совсем другим человеком. Мы в семье никогда не говорили о простых вещах. А стоило бы…
* * *
Чонсон училась со мной в одном классе. Мы никогда не были близкими подругами, но жили в одном квартале, поэтому часто болтали по дороге домой. В самой школе мы не проявляли друг к другу особого интереса. Все наше общение состояло из небольших рассказов из жизни, которыми мы делились после школы.
Я была удивлена, когда увидела ее на похоронах отца. Пришли и другие мои друзья, но я не ожидала увидеть среди них Чонсон. Еще более удивительным было то, что она вела себя так, словно уже не раз бывала на похоронах. Она поклонилась два раза в знак уважения, и мы с братом поклонились в ответ. При этом на ее лице не было ни одной эмоции. Когда я после встретила ее в школе, мне отчего-то было ужасно неловко.