– После такого опыта я теперь могу вообще все что угодно. Да я смогу выжить вообще в любой стране. Это ли не счастье? – радостно произнес Сану.
Я улыбнулась и задумалась над его словами. Что значит счастье? Чувство собственного всемогущества после пережитого? Тогда я тоже хочу счастливую жизнь.
* * *
Мы ехали на окраину Сеула. В машине сидела я, рядом со мной – брат, а сзади – она. На улице было прохладно, листья на деревьях понемногу желтели. Наступала осень.
По радио шла какая-то передача. Мы молчали, а голоса людей из радио разряжали обстановку, и я могла делать вид, что очень увлечена их обсуждением. Она, кажется, делала то же самое, при этом смотрела прямо перед собой, не поворачивая голову в сторону окна. На сиденье рядом не было папы, лишь лежали цветы.
Мы свернули на пригородную дорогу. Машин стало меньше, я вела машину спокойно. Я нечасто бывала в колумбарии, для меня местом памяти отца была телефонная будка. Но я не ходила туда с момента, как мы договорились все вместе почтить его память. Так я пыталась отпустить прошлое. Мне было стыдно, но я держала в голове, что скоро снова встречусь с ним в колумбарии.
Голоса по радио звучали спокойно. В эфир попадали самые разные события: от заказов песен до историй слушателей, в которых они рассказывали про болезни своих близких. Я даже представила, что сама могла бы прислать заявку на радио. Может, стоило бы упомянуть, что сегодня я впервые еду в колумбарий к отцу с мамой? Или просто написать, что мы собрались всей семьей? Я не могла подобрать слова. Мне казалось странным включать маму в «семью».
Дорога заняла у нас полтора часа. Рядом с колумбарием была большая парковка. Значило ли это, что тут всегда много посетителей или что каждый день умирает множество людей? Я припарковалась, Чихун открыл дверь и первым вышел из машины. Мама тоже медленно приоткрыла дверь и положила руки на колени, словно собиралась с силами, чтобы встать.
Чихун поспешил помочь ей. Но она сказала, что все нормально, просто колени подводят. Я стояла молча. Мама сутулилась, и каждый шаг давался ей с трудом. Я вдруг вспомнила, что ей ведь немало лет и такая походка считается нормальной для людей ее возраста. Я замедлила шаг, чтобы они не отставали.
– Вот и мы, папа.
Ячейка отца находилась в нижнем ряду, поэтому приходилось чуть-чуть наклоняться, чтобы рассмотреть то, что стояло внутри. А там перед урной с прахом отца стояла фотография с выпускного Чихуна. Та самая, которая была на заставке моего телефона. Брат передал маме цветы. Она взяла их, встала лицом к урне и проговорила:
– Мне так жаль.
Она извинялась не только перед отцом. Она обращалась ко мне и стоящему рядом Чихуну. Странно. Из-за того, что ее не было на похоронах, я и представить не могла, что однажды мы будем вот так стоять в колумбарии все вместе.
У нее были заплаканные глаза. Даже мы с Чихуном не плакали, но услышав, как она повторяет слова сожаления, мы зарыдали. Будто выплеснули все, что не смогли на похоронах. Мы плакали так, как плачут в похоронном зале, а не в колумбарии.
Успокоившись, она вытерла слезы. Ее грустное выражение лица было таким искренним, что я почти поверила ей. Чихун осторожно утешал ее. Казалось, они оба знали, как жить дальше. Тоже успокоить ее или сказать что-то брату? Я металась в сомнениях, поэтому просто заговорила с отцом.
«Папа, я здесь», – проговорила я про себя.
Наступило молчание, будто мы все собирались с мыслями. По колумбарию разносились звуки скорби. Кто-то так же, как и мы, оплакивал чью-то смерть. Это было место печали и искренних соболезнований. Я задала себе такой же вопрос, который не раз задавала обратившимся:
«Что значит жить?»
Жить после потери близкого человека больно. От грусти до злости, от злости до беспомощности. Они сменяют друг друга, и в конечном итоге остается только смириться. Долго ли, коротко ли, эти чувства нужно принять, чтобы жить дальше. Тех, кто ушел, не вернуть. Приходится жить с этой печалью. Это обязанность тех, кто остался. И я не исключение. Я давно должна была это понять. Папу не вернуть.
Столько раз я звонила ему в надежде, что он вернется! Маленькое глупое сердце, которое всегда в это верило! Нужно жить настоящим. Я много тосковала, переживая эту боль, как и те, кто обращался ко мне в Центр. Я горько плакала, по щекам текли слезы, будто что-то растаяло от тепла внутри.
Я плакала так же сильно, как и в тот день, когда его не стало. Слезы были настолько горячими, что казалось, у меня пылает лицо. Как будто что-то выходило из тела вместе со слезами. Но это были не слезы, это был какой-то запутанный комок чувств.
– Чиан… – дрожащим голосом позвал меня Чихун.
Мы уже бывали с ним здесь, но ни разу так не плакали. Тогда я успокаивала себя тем, что в любой момент смогу услышать голос отца в телефонной будке. Но теперь я должна была отпустить. Папу, который больше не вернется. Те дни, когда я не могла это принять. Сейчас нужно слушать не отца, а тех, кто рядом. Это ведь было его последним желанием. Тогда я и правда смогу жить счастливо. Я больше не услышу его голос, но всегда смогу прийти сюда. Поэтому я все плакала. До тех пор, пока не появятся силы жить.
– Мне жаль, мне так жаль… Чиан, прости маму…
Увидев, что слезы не перестают литься из моих глаз, мама обняла меня. Она была гораздо ниже меня. Коснувшись ее узких плеч, я ощутила ее шероховатую кожу. Но она казалось мне такой родной… Напрягая онемевшие руки, я приобняла ее в ответ. Мне не хотелось отпускать маму. В глубине души я не