Ноа сел в кресло напротив.
– Мне очень приятно познакомиться, Лора, – тон его был сердечным и теплым, и отчего-то вдруг подумалось, что это не просто вежливость, а ему действительно было приятно узнать о ее существовании! Кажется, это все усталость. Точно. Что же еще?
А Ноа без паузы продолжил:
– Но чтобы наше взаимодействие было более полезным, ты должна рассказать о себе больше. Как ты здесь оказалась? Откуда ты, Лора? Мне кажется, ты не из Вены. Раньше в библиотеке я тебя не встречал, кроме, конечно, сегодняшнего вечера: видел тебя у перил второго этажа. В остальном я уверен, что вижу тебя впервые. И самое главное: что тебя сюда привело?
Ноа сидел на самом краю кресла, опершись локтями на колени и всем телом подавшись к ней. В его взгляде было столько кипучей энергии и неподдельного интереса, что хотелось просто открыть рот и выложить абсолютно все о своей жизни – от первых рисунков в детском саду и до того момента, как она, спасаясь от непроходящей депрессии, купила самый дешевый билет на самолет в Вену.
– Эм… – Да, рассказать все по порядку очень хотелось, но язык как будто прилип к небу, и слова изо рта просто не выходили.
– Давай так! – Он хлопнул себя по коленям и повернулся к столу. – Мы попросим мистера Пембертона разжечь камин, чтобы в этой морозилке стало хоть немного потеплее, а также продемонстрировать нам капельку традиционного английского гостеприимства и предложить тебе чашку горячего чая. Как вы думаете, Реджинальд, мы можем рассчитывать на ваши манеры? Лора, хоть и незваная, но все же наша гостья. Давайте покажем ей, что мы, маги, – цивилизованное общество и знаем, как обращаться с гостями.
Лицо Ноа в этот момент выражало истинно ангельское смирение, в то время как Реджинальд сделался кислее всего уксуса в мире. Но все же он поднялся из-за стола, одернул свой старомодный жилет и, все так же хромая, вышел из кабинета.
– Так немного лучше, да? – широко улыбнулся Ноа.
– Да, спасибо… Мистер Пембертон на меня жуть наводит, если честно. У него такой взгляд…
– О, это со всеми так! Ты привыкнешь, а со временем поймешь, что вообще-то он душка. Но, видимо, это старое доброе английское воспитание заставляет его поддерживать в своем кабинете такой холод… Так что, Лора? Уверен, у тебя много вопросов, и я обещаю: ты получишь ответы, но сначала мне действительно нужно кое-что узнать о тебе.
«Соберись, Лора! Вот сейчас точно не время впадать в ступор! Только не перед ним!»
– Хорошо. Меня зовут Лора Андерсон. Ну, то есть это фамилия, которую мне дали мои приемные родители. Я родилась с фамилией Опалински. Сегодня я прилетела сюда из Огасты, штат Мэн, где и провела почти всю жизнь. И кажется, я не смогу объяснить, почему именно здесь оказалась…
Ноа вопросительно поднял правую бровь. Черт, ему очень шло такое выражение лица! Хитрый степной лис, не иначе.
– И все-таки попробуй. Не сомневайся, я могу поверить в очень многое! – И Ноа неожиданно совсем по-мальчишески подмигнул. От этого Лора почувствовала себя немного уверенней.
– Оке-е-ей… Понимаешь, я всегда любила читать и учиться. Все дети в нашем квартале играли на бейсбольном поле, а я целые дни проводила с родителями в их университетской библиотеке. А в старшей школе в каком-то журнале по архитектуре я увидела фотографии этого здания в Вене, и… они меня восхитили! Я даже журнал тайком вынесла из читального зала… Ну, украла.
Реджинальд, на этих словах вернувшийся, ожидаемо поперхнулся.
Лора почувствовала, как губы сами собой растянулись в робкой улыбке, а щеки согрело румянцем. Ноа внимательным взглядом ищейки изучал ее лицо и одежду, а она унеслась в прошлое и совершенно перестала замечать, что происходит вокруг. Даже то, как женская рука, унизанная разномастными кольцами, протянула ей чашку обжигающего чая.
– Не знаю почему, но с тех пор я могла думать только об этой библиотеке. О том, как, должно быть, здесь светло и уютно, как много здесь студентов и преподавателей со всего мира, как много книг, которые можно целыми днями читать… Меня тянуло сюда будто магнитом, я воображала, что это место специально создано именно для меня, что меня здесь ждут. Звучит странно, но по-другому объяснить я вряд ли смогу. В университете я занималась языками, учила немецкий, все время думая о путешествии в Вену. Это было моей заветной мечтой! А недавно мои родители погибли в аварии… – Освещение в комнате поколебалось долю секунды, но сразу же снова стало теплым и ровным. – Это время было непростым, и постепенно я поняла, что в Огасте меня больше ничего не держит. Учебу я давно закончила, а работа в библиотеке была довольно скучной, если честно…
От стола раздалось хриплое фырканье Реджинальда, Лора испуганно на него покосилась:
– Простите, мистер Пембертон, я уверена, что у вас все совершенно иначе. – Морщинистое лицо в ответ скривилось еще больше. – Огаста… Родительское наследство, арендованная квартира с истекающим контрактом и несколько не особенно близких подруг – вот, в общем, и все, что у меня было. Пару дней назад я разбирала старые вещи, нашла тот журнал и… Просто решилась. Купила билеты на самолет, перелетела через океан – и вот… Я сижу здесь. Знаю, это глупо, но я даже номер в отеле не забронировала. Все время полета думала только о том, что мне нужно оказаться здесь, а дальше все как-то само наладится… Вот такая идиотская история. – И еще настороженный взгляд в сторону стола: – Клянусь, обычно я веду себя намного осмотрительней!
– Не такая уж и идиотская, если подумать. Сирота, значит… Сочувствую твоей потере. Что случилось с твоими настоящими родителями? Судя по фамилии, они из Польши? Прости, но это важно. – Ноа говорил четко и ровно, без тени жалости, но голос его не звучал равнодушно, и этого было достаточно.
– Да, из Польши… Они погибли в пожаре в Кракове, когда мне было три года. Меня пожарные смогли спасти, но от дома и от них мне ничего не осталось.
Рука Лоры сама потянулась к медальону, но она быстро себя одернула. Ноа заметил это движение, снова выгнул бровь, но ничего не спросил. Щеки и губы горели от стыда. Это было ужасно странно и неловко – рассказывать незнакомцам о своей жизни. Да еще и один из них только и занят тем, что пристально изучает ее и слушает так внимательно, как никогда и никто ее не слушал за целые двадцать семь лет жизни! Хотя, возможно, кровь