— Ты что-нибудь знаешь про Балку? — спросил я, не отнимая у нее своей руки.
— Сегодня вместе с тобой в первый раз о ней услышала. Я ведь здесь тоже не так чтобы давно. Но одно тебе точно скажу: прибейся к какой-нибудь группировке. Одиночки здесь не выживают!..
Я хмыкнул.
— До сих пор у меня вроде неплохо получалось.
Со стороны гоп-компании донесся встревоженный окрик Вика:
— Женя!..
Зеленая проигнорировала окрик, только заговорила еще быстрее и громче:
— Слушай, ну не будь идиотом! Да, я кинула тебя на деньги, и ты теперь можешь сколько угодно жалеть на меня патроны. Но в спину я тебе не стреляла, Монгол. И я вижу сраную разницу между краденым баблом и отнятой жизнью! Так вот сейчас услышь меня, пожалуйста: до сих пор у тебя все получалось, потому что главари еще не прочухали до конца, насколько ты сильный. А ты теперь просто охренеть какой сильный, Монгол. А сильный одиночка непредсказуем, понимаешь? Это только кажется, что в рифте каждый творит, что хочет. На самом деле здесь строгая пищевая цепочка, как в джунглях. Кто кого может жрать. Границы допустимого для каждого отдельно взятого ублюдка определяются статусом группы, и что дозволено Ангелам, никогда не простят Гусятинским или нам, а что позволено нам, никогда не простят…
— Женя, нам пора! — уже резче, требовательней и гораздо ближе прозвучал окрик Зоркого, который отправился за девушкой лично.
Она метнула взгляд на приближающегося Вика, потом снова на меня. Ее пальцы впились мне в руку с отчаянной силой, как будто боялась, что я уйду, не дав ей договорить.
— … Иди к «Изгоям» или поступи в «Ангелы», — уже почти шепотом протараторила Женька. — Там все отбитые наглухо, но зато их панически боятся остальные.
— Ты сейчас серьезно? — вопросительно поднял я бровь. — Хочешь, чтобы я людей распинал на деревьях? А врагам так и вовсе вскрывал грудную клетку, выламывал ребра и растягивал в стороны, чтобы получались «крылья»?
— Не хочешь иметь ничего общего с теми, кто распинает? Предпочитаешь сам быть распятым? Ради кого, Монгол? Да здесь каждый второй — маньяк, и каждый первый — убийца. Стань чьим-то «бойцом», и тогда у остальных руки будут связаны! Иначе…
— ЖЕНЯ! — Вик уже был рядом. Его рука легла на ее плечо. Глаза, холодные и жесткие, буравили меня. — Отойди от него. Сейчас же.
Она на секунду задержала на мне взгляд — и позволила Вику оттащить себя в сторону.
— Ты по какой-то причине считаешь его товарищем, хотя очевидно, что он совершенно другого мнения, — сказал Зоркий, глядя в упор на меня. — Даже спрашивать не стану, что конкретно вас связывало, но в любом случае я бы предпочел, чтобы ты с ним окончательно попрощалась.
Зеленая под его напором вдруг вся как-то сжалась и поникла, будто проштрафившийся ребенок рядом с грозным отцом.
— Разумно, — отозвался я. А потом поднял взгляд на Женьку. Многозначительно посмотрел на нее и кивнул.
Мол, принято. Я услышал.
И зашагал прочь.
Через минуту я обернулся, и увидел, как Зеленая уходит, волоча ноги, к своей банде. К своему выбору. Вик что-то яростно шептал ей на ухо, она лишь мотала головой, отворачиваясь.
Хорошую дилемму она мне обрисовала. Распинай сам, или будешь распятым. Кого жалеть? Вокруг ведь один человеческий мусор.
Видимо, так она теперь и живет. Этим себя и оправдывает.
А может, и не только себя.
Но я не планирую встраиваться в местную экосистему. У меня здесь свои задачи и цели. Я убиваю врагов. Вписываюсь за друзей. Не самый лучший или добрый из людей, но я это я, вне зависимости от контекста. Не превращаюсь в святого только потому, что оказался в церкви, и не становлюсь садистом, очутившись среди садистов. Если уж на то пошло, теоретически в какие-то моменты жизни я могу становиться или тем, или другим, но не потому, что этого потребовал фон, а потому что я сам это выбрал. В мире, где вокруг одно дерьмо с молниеносной скоростью сменяется другим, оставаться верным себе и своему собственному пониманию добра и зла, раз уж его внешние рамки безнадежно размыты — единственный ориентир, которому я хочу следовать.
Локи с кривой и зловещей улыбкой во все лицо торжественно махал мне рукой.
Уверен, он тоже не прогибается под систему. Это всех остальных он заставляет прогнуться под себя. И тоже следует своему внутреннему ориентиру. Только что-то мне подсказывало, что его установки кардинально отличаются от моих.
Я ускорил шаг и больше не оглядывался.
Уходил все дальше, морщась от ветра и смахивая снежные крошки с бороды.
Но слова Женьки, однако, засели в мозгу, как заноза. И про сильного одиночку, и про охоту. Надо быть повнимательней. И осторожней. Потому что кое в чем она точно права: если меня обложат, как волка, и в качестве охотников наберут бойцов уровня того же Локи, уйти живым будет непросто.
Я шел к скале, используя импульсное ускорение на минималках — чтобы покрыть расстояние как можно быстрей, но при этом не устать. И ни в коем случае не довести себя до откатов.
Лес постепенно редел, уступая место каменистым холмам. Воздух становился суше, холоднее. С неба все так же сыпал колючий, жалящий снег, выбеливая пожухлую траву.
Я не встречал ни души, но постоянно ощущал на себе незримые взгляды. То ли паранойя, то ли инстинкт истинного убийцы — но спина все время была напряжена.
Вот и скала — огромный, поросший лишайником зуб, торчащий из земли. Мимо нее, как и описывал Локи, тянулась мелкая черная речушка с топкими берегами.
Я двинулся вдоль нее, и часа через три вышел на совершенно мертвое место.
«Пустырь». Определение было точным — ровная, будто бы выжженная площадка, упирающаяся в то, что иначе как земным разломом и не назовешь.
Балка.
Она тянулась на километры вдаль, то петляя, то раздваиваясь, будто устье невидимой реки. И над ней поднимался грязно-желтый пар.
Приблизившись, я почувствовал прикосновение влажного тепла, аммиачную вонь и едкую горечь на корне языка. На зубах заскрипели мелкие частицы пыли.