Однако именно эта волна опьянения позволила чуть уняться боли в голове. Опираясь на дрожащие, но всё-таки уже слушающиеся руки, я присел и оперся на деревянную, казалось, сбитую из грубой доски спинку кровати.
— Где я? — спросил я у мужика.
Мысли и образы рвались мне в голову, но я упорно сопротивлялся. Откуда это? Неужели я сошёл с ума?
— Ты — Митрич?.. — узнал я мужика и удивился.
Ведь я никогда его не видел. И узнал… Это оксюморон какой-то. Это был почти седой мужик лет под пятьдесят. И он работал в пансионе Демидовского лицея истопником, дворником… Да всем, кем придётся.
И откуда я это знаю? Кто же я? Мысли, которые всё-таки ворвались в мою голову, заставили поморщиться ещё больше, чем если бы прямо над ухом прозвучал бы ещё один выстрел.
Это сумасшествие? Меня накачали какими-то препаратами, упекли в психушку, чтобы отобрать мою недвижимость и деньги? Забрать ордена…
Да нет же…
— Что со мной? — а вот на этот вопрос мои мыслеобразы не давали чёткого ответа.
Слишком уж это странные ощущения, когда в голове, словно бы перед глазами, пролетает множество событий, которые произойти со мной ну никак не могли… И нет, всё же я не в психиатрической больнице.
Я… Сергей Фёдорович Дьячков. Выпускник Московского университета, бывший преподаватель коллегиума иезуитов в Петербурге, соискатель места преподавателя в Царскосельском лицее… А сейчас… В Ярославле. Почему? Пока доподлинно не известно.
— Много пили вы вчера, расстроимшись… А то, что не помните себя, так это ничего, — говорил мужик в старой потёртой солдатской форме времён XIX века; я бы даже сказал, что наполеоновских войн, павловского времени.
Он по-хозяйски взял ведро, стоящее у кровати, в изголовье. Из этого-то адского сосуда и исходили наиболее гадкие зловония. А Митрич еще и заглянул внутрь, оценивая… Фу… Но скоро он вышел из комнаты и ведро вынес, так что я смог вдохнуть.
Осмотрелся. Выходит, я в какой-то избе. А рядом стояли ещё две кровати. Не совсем кровати — скорее, сбитые из досок лежаки. От них также пахло прелым сеном. И в целом обстановка напоминала больше музейную экспозицию, рассказывающую о быте крестьян, пусть и зажиточных, или мещан, но тогда уж больно бедных, чем какую-то возможную для меня реальность.
Большой стол, сбитый из уже потрескавшейся древесины. Не дубовый, скорее, из берёзы или ясеня. Один стул, стоявший у маленького стола на одного человека. Когда-то давным-давно такие парты были в школах, со столешницей под углом.
Наверное, несколько выбивалось из общей картины наличие писчих принадлежностей. На этом маленьком столе расположилась чернильница, прикрытая сверху глиняной тарелкой, в глиняном же стакане помещены четыре гусиных пера.
И на том единственном стуле, что стоял у парты, висела одежда. Вполне даже добротная на вид.
«Ещё бы… Только три месяца назад пошил себе платье у далеко не самого дешёвого портного Петербурга», — влетела в мою голову мысль.
Значит, пьянчить он… я… могу сивуху, но костюмчик такой, пи… «с датой», как говорила моя бабка, чтобы не материться. Вот фармазон, хлыщ! Нет, я не такой. Нынешний я.
— Так вот, барин, разное бывает, когда пить хлебное вино с пивом и мёдом. Да покупать у золовки моейной еще хмельное. А вы же начинали с шампанского… Немудрено, что тяжко вам, — в комнату вернулся Митрич с уже опустевшим ведром, еще более словоохотливый.
Я попытался встать. Но голова закружилась, и я осел на край кровати, вынужденный перевести дух.
— Кум у меня, стало быть, есть. Так он, как упьётся, всё так и норовит до козы в хлев уйти. Жёнка егойная уже и забить ту козу хотела, разные слухи ходили, чего до козы…
— И зачем мне об этом знать? — сказал я, массируя виски.
Так было немного легче, и боль… пусть не проходила, но всё-таки не так докучала.
А сказал я, потому как уже могу и говорить. Пока что мне было всё равно, что сказать, лишь бы проверить свой голос. И звучал он явно грубее и басовитее, чем… Чем кто? Чем мой же голос… но…
— Так вы же любите такие побасенки… Вы не подумайте, барин, чего дурного. С козой той, с Милкой, ничего греховного кум мой не делал. Он хмельной, ежели опился, то Милку доил, значит, молоком насыщался, пил. Али запивал молоком. Мог так три дни прожить в хлеву…
— А правда ли, что нынче 1810 год? — спросил я.
Мужик остановился, сморщился, выпялился на меня, будто бы рассмотрел чудо чудное…
— Так и есть. Принесу-ка я вам, барин, поскорее рассольчику. Али на опохмел чего?
— Неси рассол, — сказал я.
Это хорошо, что Митрич ушёл. Наверное, сидя теперь на краю кровати, я выглядел очень странно. Корчил рожи, проверяя мимику, щупал свою щетину недельную. Не я это, уж точно.
Новое тело, молодое. Новая жизнь? Это дар или проклятие?
Год 1810? Да, удивлен, ошарашен, но что? Головою что ли удариться о стену? Правды — вон у Митрича — искать? Принимаем пока, как данность. Ну или после подумаем, как изменить.
— Да какого ж хрена? — моя интеллигентность сейчас с треском проигрывала естественной реакции на обстоятельства.
Эмоции все же лезли наружу. Хотелось материться. Потом бежать. Но куда? К проректору Демидовского лицея? Я же здесь, в лицее. Я в Ярославле и словно бы бежал из Петербурга и Москвы, как от позора. Впрочем, позор-то и был… Ну и слабак же я был, раз позволил так с собой.
— Вот, барин, нацедил вам поскорее с капустки квашеной. Добрый рассол, всем только на пользу идёт, — говорил Митрич, действительно очень уж вернувшись с кувшином.
— Подай одежду! — едва оторвавшись от кувшина, решительно сказал я.
Действительно, если вода была живительной, то рассол я бы даже назвал «воскрешающим». Нет, голова вдруг и резко не перестала болеть. А в теле даже словно бы отдавало тут да там какими-то несильными разрядами тока, и ногу пощипывало, я её явно отлежал. Но был уже преисполнен желанием что-то делать.
— Прошу простить, барин, но я не лакей, али личный слуга, но и одежу подаю, обихаживаю, словно бы лекарь… Да вот и рассольчику принес, а капустка нынче еще того… подсохнет, без рассолу-то… — мужик засмущался. — Может, то, что обещали ночью, исполните. Готовый я к обещанию к вашему.
И что это такой седовласый мужик вдруг покраснел да смутился? Меня аж покоробило. Чего же это он так сильно смущается, что я ему должен