Капитан проследил за моим движением. Кривое тыканье в экран одной рукой, дёрнувшееся правое плечо, гримаса, когда вместо отклика пришла тишина.
— Мне ремонт нужен, — сказал я. — Рука сдохла. Нейрочип в плечевом контуре выгорел.
— Не положено.
— В смысле?
— В прямом. Ты не на задании был. Ремонт аватара за пределами контрактных обязательств, за свой счёт. Получишь подъёмные, починишься. Или в кредит залезь, медблок принимает рассрочку.
Он говорил это скучающим голосом. Формулировка из методички, отработанная до автоматизма.
Я отложил стилус, откинулся на стуле и посмотрел на капитана.
— Исключено, — сказал я.
— Что «исключено»?
— За свой счёт. Исключено. Я не виноват, что меня запихнули в аватар, который на помойке валялся.
— Это не моя проблема.
— А вот сейчас станет.
Капитан перестал листать планшет. Положил его на стол. Медленно, аккуратно. И посмотрел на меня тем взглядом, которым безопасники смотрят на людей, начинающих говорить не то, что от них ожидают.
— Нейрочип сгорел, — продолжил я, — потому что он был гнилой. Кустарный ремонт предыдущего оператора, дешёвые комплектующие, пайка на коленке. Аватар списан, отправлен на утилизацию, но почему-то оказался в строю с живым оператором внутри. Я это в объяснительной подробно распишу. С техническими подробностями.
Я выдержал паузу. Не для драматического эффекта, а чтобы он успел посчитать. Люди его породы всегда считают. Проблему, решение, разницу между ними.
— Комиссия из Москвы, говорите, едет? — продолжил я. — Им интересно будет почитать, как списанная техника с живым оператором на свалке в джунглях оказалась. И кто за это отвечает. И по чьей халатности. Я тридцать лет рапорты писал, товарищ капитан. Я умею писать так, что потом полгода разбираются.
Тишина.
Лампа гудела. Капитан смотрел на меня. Я смотрел на капитана. Между нами лежал планшет с чистым листом, который мог стать либо скучной объяснительной на полстраницы, либо детальным рапортом на десять листов, от которого у руководства базы начнётся изжога.
Желваки на скулах капитана дрогнули. Один раз, другой. Он стиснул зубы и медленно разжал.
— Хрен с тобой, — сказал он. — Выпишу квоту на ремонт. Разовую.
— Спасибо, товарищ капитан.
— Только руку. Остальное чини сам.
— Мне только руку и надо.
Он открыл на своём планшете форму квоты, быстро заполнил и приложил палец к сканеру. Экран мигнул зелёным. Подвинул планшет ко мне.
— Медблок, корпус три. Найдёшь сам. И объяснительную мне до утра. Понял?
— Понял, — кивнул я.
Квота ушла на мой нейрочип автоматически. Ева подтвердила приём коротким сигналом в углу зрения. Я вернулся к своему планшету.
Объяснительная заняла пять минут. Короткая, сухая, на полэкрана. «Я, Корсак Р. А., оператор аватара класса „Трактор“, прибыл на базу „Восток-4“ такого-то числа, преодолев маршрут от точки высадки до КПП базы самостоятельно. При себе имел личное оружие, снаряжение и биоматериал, обнаруженный на месте ликвидации группы браконьеров, для сдачи уполномоченным органам». Шнурка специально указывать не стал, как и многое другое.
Одной рукой выходило медленно, пальцы то и дело промахивались мимо букв, но формулировки ложились сами, обкатанные тридцатью годами рапортов.
За тридцать лет службы я написал столько рапортов, объяснительных и докладных, что мог бы строчить их в темноте, под обстрелом, вниз головой. Собственно, почти так и приходилось. Разве что не вниз головой.
Формулировки отскакивали от мозга сами, привычные, обкатанные, как камни на дне ручья. Главное в объяснительной не что писать, а чего не писать. Никаких подземных лабораторий. Никакого «Берсерка». Никаких мертвецов с информацией о «Востоке-5». Чем скучнее документ, тем меньше вопросов.
Я поставил подпись и поднял голову.
— Со мной зверь был, — сказал я. — Троодон. Мелкий, килограммов пятнадцать. Солдаты на КПП его в захомутали и унесли. Куда?
Капитан забрал планшет, пробежался глазами по тексту. Заблокировал и убрал в полку.
— В тех-зоне, у яйцеголовых, — ответил он, не глядя на меня. — Динозавры под защитой Корпорации. Это парафия научного отдела. Я туда не лезу.
В серых глазах мелькнуло что-то похожее на предупреждение.
— И тебе не советую. Скажи спасибо, что не пристрелили. Ни зверя, ни тебя, — закончил он.
Шнурок. Мелкий дурак с янтарными глазами, который не убежал, когда мог. Теперь сидит в какой-то клетке у «яйцеголовых», голодный, испуганный, и не понимает, почему его снова заперли.
Потом его найду. Сначала рука. Потом всё остальное.
— Вали в медблок, — капитан уже смотрел в планшет, теряя ко мне интерес, как теряют интерес к решённой задаче. — Оформляйся. Вещи забирай.
Я повернулся к столу, где лежала моя жизнь, разложенная на нержавеющей стали. Всё, что осталось от половины суток в джунглях.
Выпотрошенный рюкзак, пакет с электроникой, батареи, мотки проводов, фонарик, нож в ножнах. Сухпай, помятый и перемазанный чем-то тёмным. Патроны в магазинах.
Трофейный АК-105М с поцарапанным цевьём и замотанной изолентой прикладом. «Грач» в кобуре. Трофейный «Байкал». Разгрузка, грязная настолько, что определить её первоначальный цвет мог бы только криминалист.
Желез на столе не было. Они уже лежали в ящике, за поворотом ключа, в новой жизни. Ампул «Берсерка» тоже не было. Их никогда и не существовало, если официально.
Капитан смотрел, как я сгребаю вещи в рюкзак. Равнодушно, без интереса. На оружие глазом не повёл. Негласные правила фронтира: что добыл в бою, за исключением запрещённого списка, то твоё. Автомат, пистолеты, патроны. Инструменты выживания. Корпорация не возражала, когда расходники вооружались за свой счёт. Меньше расходов на экипировку.
Я закинул рюкзак на левое плечо. Тяжёлый, килограммов двадцать, и без правой руки баланс тут же сместился, потянув тело в сторону. Я компенсировал наклоном корпуса и вышел из кабинета, не оглядываясь.
В коридоре молодой служивый в заляпанной робе, ползал на коленях с тряпкой, натирая бетонный пол до невозможного блеска. Он поднял голову, когда я прошёл мимо, и я увидел красные от недосыпа глаза и выражение лица, знакомое каждому, кто служил.
Выражение человека, который третий час драит пол, зная, что через час по нему пройдут сорок пар грязных сапог и всё начнётся сначала.
Дальше по коридору двое солдат тащили ящик.
Тяжёлый, зелёный, с армейской маркировкой. Один из них, широкоплечий ефрейтор с мокрым пятном пота на спине, матерился сквозь зубы. Второй, худой и длинный, просто молчал и тащил.
У стены третий подкрашивал кисточкой какую-то трубу в весёлый голубой цвет, совершенно не сочетающийся ни с чем вокруг. Мазки ложились неровно, краска капала на пол, на свежую мастику,