Собственник.
Обезумевший.
Одержимый.
Выбирайте любое. Я готов признать их все.
Когда я стону прямо ей в губы, жаждая обладать ею все больше, Эмма прикладывает ладони к моей груди, чтобы оттолкнуть. Хотя она и ставит на нашей ласке точку, ее полуприкрытые глаза пылают тем же огнем желания, что горит и во мне, — а это верная гарантия, что ждать своего часа мне придется недолго.
— Всего один поцелуй. Ты обещал, — выдыхает она, запыхавшись.
— Я помню.
Я с досадой вздыхаю и опускаю голову на ее грудь. Она нежно перебирает пальцами мои волосы, пока я обнимаю ее. Услышав снова ее тот самый сладкий смех, я поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее.
— Над чем ты смеешься, профессор?
Она указывает подбородком на мою спортивную сумку на полу.
— Не верится, что у тебя в машине и правда была сменная одежды. Ты что же, знал, что рано или поздно я приглашу тебя к себе? Клянусь, не пойму, чего во мне больше — возмущения твоим нахальством или восхищения твоей самоуверенностью.
Я качаю головой.
— Я не знал. Может, надеялся, но не знал.
— Неужели? — недоверчиво переспрашивает она. — Тогда зачем тебе сменная одежда?
— Скажем так, я научился этому у Уокера. Всегда имей в багажнике запасную одежду. Никогда не знаешь, когда испачкаешься и тебе срочно потребуется переодеться.
Она хмурит брови в недоумении, но некоторые вещи лучше оставить без объяснений. Внезапно ощутив на плечах тяжелую тень Общества и вспомнив ту ночь, когда я усвоил этот урок, я отстраняюсь от нее. Поправив одеяло на Эмме и вернув ей ноутбук, я опускаюсь на пол, прислонившись спиной к дивану, чтобы остаться с ней еще ненадолго.
— Как думаешь, когда ты все закончишь, Эм?
— А что? Уже считаешь дни, когда избавишься от меня?
Я знаю, что это шутка, но она не знает, что наши дни и правда сочтены.
До первого снега, что ляжет на землю Эшвилла.
И как только это случится, у меня не останется выбора — я буду вынужден отослать Эмму как можно дальше отсюда. Одна лишь мысль о том, что такие дни скоро канут в прошлое, причиняет острую боль в груди, от которой перехватывает дыхание.
— Кольт? Я просто пошутила. Не нужно так хмуриться, — мягко говорит она, поворачивая мое лицо за подбородок, чтобы встретиться со мной взглядом.
— Я знаю. Мои мысли просто были далеко.
— И куда же они тебя увели?
— К Обществу, — признаюсь я.
Морщинки тревоги на ее лбу углубляются, пока она всматривается в мои глаза.
— Ты и правда веришь, что Общество существует, да?
Она прикусывает нижнюю губу и захлопывает ноутбук.
— Я бы не писала о них, если бы не верила.
— Но ты так и не сказала мне — почему? Насколько нам известно, их мог выдумать какой-нибудь студент на пьянке, чтобы пугать первокурсников. У тебя же нет никаких реальных доказательств обратного.
— А с чего ты взяла, что их нет?
Мое горло сжимается, но я заставляю свое лицо оставаться невозмутимым.
— Их нет, Эм. Будь они — я бы уже наткнулся на них в твоих исследованиях.
— Вполне возможно, что я намеренно не даю тебе получить те доказательства, что у меня есть.
— И с чего бы это? Ты что, не доверяешь мне? — в моем тоне звучит упрек, но в глубине души я понимаю: Эмма будет права, если не поверит ни одному моему слову. Я все равно в конечном счете причиню ей боль.
— А мне можно тебе доверять? — в ее вопросе слышится чистая, безропотная надежда.
— Нет, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю соврать.
Мягкая улыбка, тронувшая ее губы, раскалывает мое стеклянное сердце надвое.
— Я как-то обмолвилась тебе, что я сирота. Помнишь? — она бросает мне печальную улыбку, проводя подушечкой большого пальца по моей щетинистой щеке.
— Помню.
Я, черт возьми, помню каждое твое слово, Эм.
— Мои родители умерли, когда я была так мала, что не помню ни их лиц, ни голосов, ни даже запаха. У меня нет никаких воспоминаний о них, кроме тех немногих историй, что рассказывал мне дедушка. Который меня и растил, — в ее голосе звучит ностальгическая боль, пока она продолжает гладить мою щеку. — Моего дедушку можно было бы назвать эксцентричным. Как и я, он был университетским профессором. Он обожал свою работу — жил ею. Но после смерти моих родителей он стал одержим чем-то другим.
Мое горло сжимается от того, на что она намекает.
— Дай угадаю? Общество, — вставляю я.
— Верно. Если ты помнишь, я говорила, что мои родители погибли в автокатастрофе. Но они были не единственными жертвами в тот день. Судья О'Киф — известный в Бостоне магистрат — врезался в машину моих родителей на мосту Лонгфелло ночью, и обе машины погрузились на восемь футов вниз, в реку Чарльз. Глухой зимой ни у моих родителей, ни у судьи не было ни малейшего шанса выжить. Они в любом случае погибли бы либо от падания, либо от переохлаждения.
— Мне так жаль, Эм, — шепчу я, прижимаясь губами к ее запястью.
— Все в порядке. Говорить об этом уже не так больно, как раньше. Но я рассказываю тебе это не за этим.
— А зачем тогда?
— Чтобы ты понял, почему эта книга для меня — не просто книга. Это шанс разгадать загадку, которая преследовала моего дедушку и меня с шести лет. Понимаешь, когда мои родители умерли, полиция списала все на несчастный случай, вызванный неисправной проводкой в тормозах у машины судьи. Они объяснили это какой-то поломкой из-за аномально низких температур, что стояли в Бостоне той зимой. Мой дедушка, однако, никогда не верил в случайности или зловещие совпадения. Он был очень логичным, фактологичным человеком и не особо жаловал выводы бостонской полиции, сделанные для галочки. Он изучил судмедэкспертизу и все остальное, что полиция сочла возможным ему предоставить, но так и не приблизился к объяснению, которое уложилось бы у него в голове.
— Звучит так, будто он был такой же упрямый, как и ты, — без особой уверенности подтруниваю я.
— Еще хуже, если ты можешь себе такое представить, — она с теплой улыбкой вспоминает человека, который ее вырастил. — Поскольку полиция не слишком помогла, мой дедушка решил копнуть поглубже в старые судебные дела судьи О'Кифа, полагая, что виновником неисправных тормозов мог быть кто-то, кого судья упек за решетку.
— И что, нашел?
Она качает головой, и тень омрачает ее потрясающие черты лица.
— Когда дедушка начал изучать старые дела судьи,