Не хочется это признавать, но иногда я жалею, что не могу быть больше похожим на Мередит. Она всегда знает, как себя вести в таких случаях. Но, опять же, вероятно, поэтому она и мамина любимица. Будь здесь Линкольн, он бы хотя бы развлек меня, и мне не захотелось бы разбить голову о стену от смертельной скуки. Но мой взгляд падает на столик его родителей, где Кеннеди сидит очень близко к Тедди, и я понимаю, почему он предпочел не приходить сегодня.
Даже самый крепкий желудок не выдержит такого зрелища.
Как только заканчивается ужин из четырех блюд — я едва притронулся к еде с тем гребаным видом, что открывался передо мной, — все поднимаются с мест, чтобы пообщаться. Я воспринимаю это как шанс глотнуть свежего воздуха. Он мне, черт возьми, позарез нужен, ведь то, чем я дышал последние два часа, было таким же спертым, как и разговоры, которые мне пришлось слушать.
Проходя через двери клуба, я усмехаюсь, увидев, что Темный Принц уже здесь и тайком курит.
— Если Прайс застукает тебя с сигаретой, он заставит тебя проглотить ее.
— Пусть этот мудак идет к черту, — парирует он, выпуская кольца дыма в воздух.
— Эти штуки тебя убьют, знаешь ли? — читаю я нотацию, не в силах понять, как кто-то может добровольно травить свое тело такой гадостью. Но, опять же, мы говорим об Истоне. Он никогда особо не ценил свою жизнь.
— Пощади меня от нравоучений. Мне их и от Финна хватает.
— Кстати, где Уокер? Я не видел его весь вечер.
— На тренировке по футболу.
Счастливый ублюдок.
— Может, и мне стоит заняться футболом, если это значит, что больше не придется посещать эти мероприятия.
— Словно ты когда-нибудь рискнешь повредить свое личико, — усмехается Истон.
— Верно. Было бы чертовым позором испортить такое совершенство.
— Самовлюбленный мудак, — подкалывает Истон, запрокидывая голову и выпуская в ночное небо идеальные серые кольца дыма.
Звук каблуков, приближающихся к нам, заставляет нас обоих одновременно обернуться, чтобы увидеть, кто еще решил, что с него хватит праздной толпы внутри. Кеннеди дергает за резинку, сковывающую ее светлые волосы в пучок, и ругается себе под нос, когда наконец высвобождает их.
— В чем дело, Кен? Не слишком хорошо проводишь время со своим спутником?
Она бросает на меня испепеляющий взгляд, пытаясь распутать свои золотые пряди.
— Заткнись, Кольт. Сегодня я не в настроении иметь с тобой дело.
— Ай, — я прижимаю ладонь к груди. — Разве можно так разговаривать с твоим любимым будущим кузеном? Судя по тому, что твой отец рассказал всем, у кого есть уши, вы с Тедди уже помолвлены, а не просто мутите.
— Во-первых, мы не мутим. А во-вторых, мой отец любит преувеличивать. Так было всегда.
— Но вы с ним вместе? — напрямик спрашивает Истон, никогда не отличавшийся умением ходить вокруг да около.
— Ага, наверное, да, — уныло выдыхает она, сдаваясь в попытках укротить свои волосы.
— Не сказать, что ты в восторге, — продолжает допытываться Истон, пытаясь выудить у нее подробности.
— Можем мы, пожалуйста, поговорить о чем-нибудь другом?! Прошу? Почему Линкольн не пришел сегодня?
— Спроси у своего парня. Уверен, он в курсе, — язвительно бросаю я.
До сих пор не укладывается в голове, как Кен, из всех людей, могла вообще выбрать этого подонком. И хуже всего — она сделала это сознательно, осознавая боль, которую это причинит Линкольну. Не так давно я думал, что мои чувства к Кен были такими же сильными, как у моего кузена. День, когда я осознал, что у меня была всего лишь детская влюбленность в девушку, которая и внимания на меня не обращала, стал и благословением, и чертовым грубым пробуждением. Потому что в тот же день я понял, что значит по-настоящему любить кого-то.
Любовь, настоящая любовь, — это то, что Линкольн испытывает к Кеннеди.
И из-за этого его жизнь отныне будет полна лишь горя и страданий.
В тот день я поклялся, что любовь никогда не вонзит в меня свои уродливые когти. По крайней мере, я сделаю для этого все возможное.
Когда нижняя губа Кеннеди начинает дрожать, а ее хрустально-голубые глаза смотрят в сторону — чтобы ни Ист, ни я не увидели в них стыда и муки, — это ощущается как удар под дых.
Черт.
Может, мне и не нравится факт, что она встречается с этим засранцем, но она все еще мой лучший друг. Когда кому-то из нас больно, это чувствуем все мы. Так было всегда. И сейчас ничего не изменилось, даже если она связалась с Тедди.
— Иди сюда, Кен, — мягко шепчу я, раскрывая для нее свои объятия.
Сначала она колеблется, но, увидев мою мягкую улыбку, показывающую, что я больше не зол, мгновенно приникает к моему плечу, позволяя обнять себя.
— Жизнь — отстой, — бормочет она.
— Истину глаголишь, дорогая, — произносит рядом Истон со своим богомерзким подражанием южному акценту.
Ее тело продолжает дрожать у меня на груди, и только по ее тихому всхлипу я понимаю, что она плачет.
— Ты плачешь, Кен? — спрашивает Ист, его серебристые глаза расширяются при виде этого.
Кен никогда не плачет.
Даже когда умерла ее мать, она не проронила ни слезинки. Она ненавидит выглядеть уязвимой в любой ситуации. Может, потому что выросла с нами, четырьмя парнями, как с лучшими друзьями, а может, это ее способ казаться сильной в нашей маленькой группе. Какой бы ни была ее причина, плакать для Кен — строжайшее табу. Но когда она поднимает голову, пытаясь стереть потеки туши с румяных щек, невозможно отрицать, что ей больно.
— Черт. Давай приведем тебя в порядок, пока кто-нибудь не увидел. Оставайся здесь, Ист. Если кто-то спросит, где мы, придумай что-нибудь.
— Понял.
Я прижимаю ее к себе, и мы возвращаемся внутрь. Вместо того, чтобы вести ее в общие туалеты на первом этаже, я поднимаю ее наверх, в приватный. Когда мы приближаемся к двери, она кладет руки мне на грудь, останавливая меня.