Когда Тополев изучил его документы и предложил свою юридическую помощь, увидев реальную возможность снизить срок либо, дойдя до Верховного суда, попробовать отменить приговор, получил категоричный отказ. Егор очень боялся, что апелляция или кассация могут только ухудшить его положение, а с восемью годами он уже как-то смирился и не желал мечтать о лучшем, тем более жена к нему вернулась и даже рвалась приехать на длительное свидание. Но и тут он возражал, переживая, что если она узнает о его статусе обиженного на зоне, то снова бросит его.
— Егор, поведай, пожалуйста, про жизнь в девятом отряде, — как-то попросил Гриша. — А то рассказывают разные ужасы про твой барак! Хотелось бы из первых уст услышать, что да как.
— А что рассказывать? — начал Егор. — Все очень даже жестко. Спальное помещение, кормокухня и ПВРка открыты строго по времени. Умываться можно только с 6:30 до 6:50 утром и с 21:00 до 21:20 вечером, потом десять минут сидеть в телевизионной и ждать команды «готовимся к отбою». Бо́льшую часть времени надо проводить на улице: неважно, дождь, холод или жара. Несогласных жестко избивают завхоз с дневальными. Одного парня по фамилии Смеян Медведь с операми загнали в обиженку только за то, что он собирал бычки во дворе и докуривал их, хотя этого никто не видел.
— Я знаю этого Смеяна, — сказал Гриша. — Он у нас в первом отряде жил до недавнего времени.
— Точно! — подтвердил Егор. — Его решили обратно в девятый перевести от вас, но он отказался. Говорят, что сдал операм все курки в девятом и поэтому боится, что его прибьют, как только он войдет в локалку. Тогда он с матрасом под мышкой явился на вахту и потребовал закрыть его на БМ или отправить в другой отряд. Дубаки сутки продержали его на растяжке[100] в позе паучка. Уговаривали, запугивали — все без толку. В конце концов начальник распорядился в четвертый барак.
— А что, Медведь его в четвертом отряде не достанет, что ли? — поинтересовался Тополев.
— Он полностью лежит[101] под мусорами и выполняет их волю незамедлительно, — пояснил Валентин. — Прав на собственное мнение или решение не имеет, поэтому, пока Смеян нужен начальнику, его никто не тронет. Он, естественно, верит в условно-досрочное, но я думаю, зря тешит себя надеждой.
Григорий заметил, что тамбовские суды с большим удовольствием отпускали на свободу до истечения срока многократно судимых рецидивистов без семьи, жилья и работы и даже тех, кто не успел на свободе доходить свое УДО; а первоходов, у которых были жены, дети, имущество, гарантированное трудоустройство и особенно тех, кто оступился, был подставлен или вообще сидел не за свои грехи, держали до звонка, отказывая по любому незначительному поводу. Видимо, эту касту заключенных по просьбе администраций колоний держали до талого[102], поскольку они, прежде всего, были отличными работниками на зоновских промках, а также оказывали так называемую спонсорскую помощь при ремонтах помещений, закупке инвентаря. Или просто ради взяток.
Рабочий зэковский класс отличался от активистов и прочих бездельников из жилой зоны. Они много читали в свободное от работы время: как философские произведения, так и приключенческие романы. Очень популярной была тема сталинских репрессий и довоенных лагерей. Обсуждая прочитанное, они проводили прямое сравнение с сегодняшним днем, спорили, дискутировали. Большинство было настроено резко и радикально против сегодняшней власти. Когда работяги узнали, что Григорий сидел в одном отряде с Сергеем Пудальцовым, то забросали его вопросами о легендарном в их кругах оппозиционере.
— Скажи, Гриш, как тебе Серега? Какой он по жизни? — интересовались взрослые бывалые мужики.
— Стойкий, целеустремленный, с хорошим чувством юмора, а главное — думающий о других. Вот вам пример: он спокойно мог попросить у любого в отряде мобильный, чтобы позвонить домой или друзьям, и не получил бы отказа, но прекрасно понимал, что таким поступком может серьезно подставить человека, и никогда ни к кому не обращался с подобными просьбами.
— О-о-о! Отличный мужик! Мы за него будем тогда, — в один голос бубнила толпа.
— Крепят[103] еще его, конечно, неслабо: частенько в ШИЗО сажают за всякую ерунду, — продолжал Григорий. — Так вот, там он и голодовки объявлял, и правозащитников к себе вызывал. А однажды мусора через положенца решили с ним договориться и к нему Кирюшу прислали — завхоза красного отряда. Тот убедил Пудальцова не буянить, а взамен ему поставили в камеру обогреватель — очень холодно было, да и выпустили из изолятора раньше установленного срока.
— Да он гусь! — вдруг переменились к нему строгачи с особиками. — За таким идти не надо. Если он на киче так себя ведет, то по жизни от него можно чего угодно ожидать. Если посадили страдать за идею, то должен страдать и не требовать к себе отдельного отношения и преференций!
В конце беседы все согласились, что в стране нет единого лидера от оппозиции, у народа страх перед карательной машиной — полная инертность масс. Поэтому надо уезжать из страны, с одной стороны, но «кому мы там нужны», с другой… На этом и разошлись.
***
Выяснилось, что на свободе Миша Ушастый был сутенером и держал несколько точек в Тамбове. Его пребывание на семерке было объяснимо: не любят блатные людей такой профессии и в основном ставят[104] их на деньги. Но пример Руслана — смотрящего за БС в Бутырке и тоже не гнушавшегося торговлей женскими телами, хорошо опровергал это правило. Несмотря на то, что сутенёрство в криминальных кругах стало относиться к категории «западло», то есть недопустимых действий, с Михаилом общался весь блаткоммитет области, преподнося его окружающим как авторитетного сидельца.
Удав тоже оказался большим молодцом: он задолжал в четвертой колонии в Кулеватово больше семьсот тысяч рублей и с высоко поднятой головой гордо сбежал в ЛИУ-7, где зашхерился[105] и стал отрабатывать перед администрацией колонии свою безопасность и спокойствие.
Ванька Урванцев — дневальный первого отряда — тоже был фуфлыжником с незакрытыми долгами на единичке. Там его по доброте душевной частично отмазывал Валентин Демченко, когда они совместно отбывали срок в одном отряде первой колонии. Остаток долга Иван вернуть не смог и смылся следом за Валей. Все завхозы и дневальные на семерке были потенциальными бээмщиками — людьми с большими проблемами на предыдущих зонах, готовыми прятаться в безопасном месте.
Основной контингент седьмой колонии состоял из местных, но были и ставропольские ребята, которых зачастую обманным путем переводили сюда для выполнения плана по заполнению зоны, пообещав золотые горы. Такие уезжали обратно в свой регион через полгода, проклиная