Зарема не сразу поняла, но потом быстро уловила:
— Ты серьёзно? Он реально пришёл? У тебя хватило терпения слушать?
— Да ты что. Этот спектакль я бы и за деньги посмотрела. Я еле сдержалась, чтобы не плевануть ему в рожу. И, угадай, с чего он начал? С обвинения. Мол, это ты всё устроила. Старая, озлобленная, никем не трахнутая женщина решила затащить его в койку. А потом — выставить его передо мной виноватым.
— Ах ты ж мразь какая. — Зарема сдавила слова так, что даже я по ту сторону телефона почувствовала, как она сжала зубы. — Он это сказал? В лицо?
— Серьёзно. Врал с такой уверенностью, будто сам начал верить. Словно он пришёл с цветами, а ты его, беднягу, повела на диван и платье с себя сорвала.
— Да я бы сдохла, прежде чем... — Зарема сорвалась и захохотала с тем острым, выверенным сарказмом, который появляется, когда злость и брезгливость совпадают. — Ты представляешь, какая у него картина в голове? Я — соблазнительница-манипулятор, пытающаяся отжать у тебя бывшего!
— О, он прямым текстом сказал: ты меня развести хотела. Жеребца, мать его. Так что, Заремушка, поздравляю. Теперь ты — охотница за Савкиным мясом.
— Фу, Кира. Боже, ты представляешь, насколько он пропитался этим самодовольством? Это ведь он всё разрушил. Он вас предал, он ушёл. Он крутился с малолеткой. Он пытался лезть ко мне. А теперь ты виновата. И я виновата. Только не он. Он — жертва!
— Да, бедный жеребец. Его преследуют ведьмы. Причём одна из них — с камерой в подъезде. — Я усмехнулась, отпивая недопитый чай. — Я ему прямо сказала: шаг в мою сторону — и запись по всем адресам уйдёт. Я не шучу.
— И правильно. Я тебе клянусь, если бы он ко мне ещё раз подошёл, я бы не просто вазой, я бы кастрюлей по голове. И с радостью села бы за это на сутки или сколько там нужно.
— Слушай, Зарем. Я тебе должна сказать — ты держалась как царица. Я горжусь, что у меня такая подруга. Правда. Ты могла промолчать, могла вообще ничего не говорить. Но ты всё рассказала. Ты выбрала сторону, и это была не женская гниль, а человеческая честность. Спасибо тебе.
— Кир… Ну ты чего, мы же не прощаемся. Я с тобой. До конца. И если этот кретин ещё раз появится — он получит уже не просто словами.
— Да пусть появляется. Я теперь другая. Он мне — никто. Ни запаха, ни вкуса, ни тени. Просто… грязная память, которую я выбросила на мороз.
— Вот это — моя Кира. — Зарема выдохнула. — Пошли в субботу в хаммам. Будем сжигать прошлое. Ну, и ноги побреем — может, и у нас, нормальных, что-то новое начнётся.
— Да хоть в Сахару. Главное — без призраков.
* * *
Пар струился мягко и вязко, как густой мед, укутывая тело теплом и тишиной. Густой аромат эвкалипта щекотал нос, кожа запотела сразу же, как мы вошли в парную. Пространство замкнутое, гулкое — всё, как я любила.
Зарема сидела на мраморной скамье напротив, ноги в белом полотенце, волосы собраны в узел. В её лице — спокойствие той, кто знает цену молчанию.
— Если бы мне неделю назад сказали, что я буду вот так в хаммаме, а не в СИЗО — не поверила бы, — буркнула подруга, прикрыв глаза.
— Повезло, что ваза оказалась пустая, — усмехнулась я. — А то не только СИЗО. Следствие, экспертизы, "психоэмоциональное состояние в момент нанесения удара"... Всё как у людей.
— Представляешь, если бы он потом ещё пожаловался на моральный вред? Мол, подруга бывшей... не захотела.
Мы обе тихо расхохотались.
— Ну хоть ирония у тебя жива, — вздохнула Зарема. — Я боялась, ты скиснешь. А ты — вон как, осталась острая и держишь форму.
— Я держусь, потому что рядом те, кто не предал. Ты. Матвей. Даже Таня из салона молча принесла мне конфеты и просто села рядом. Понимаешь? Просто села.
Зарема кивнула. Улыбка у неё была усталая, но настоящая.
— А мне твой бывший в лицо сказал, что я — старая, обозлённая и "давно не трахалась". Вот так — весь набор. И вообще он частично прав. Не трахалась. Потому что мы — не в его "клубе одноразовых кукол", как он привык. А обозлённая… Так пусть благодарит, что я не истеричная. Я — молчаливая ярость. Это опаснее.
Мы молчали какое-то время.
— Знаешь, — сказала она, расправляя плечи. — Я ведь всё думаю — а если бы я его тогда не оттолкнула? Если бы он добился своего? Что бы он сказал тебе?
— Слушай, не думай. Ты повела себя как человек. Я — это оценила. А он… пусть катится туда, где тепло и темно. Там его уже ждут — с любовью и новыми проблемами.
Мы замолчали.
Пар стелился по плитке, влага стекала по спине, дышалось тяжело, но в этом была своя магия. Словно вся грязь — физическая и душевная — испарялась.
— Давай, — сказала Зарема, — сожжём всё. Вот здесь. Внутри. Бывших, боль, предательство. Всё — вымыть, выветрить, выдрать.
— Хорошо, — кивнула я. — А потом... накрашусь, надену платье, каблуки. И не ради кого-то. Ради себя. Ради той, которую он почти убил, но она — не сдохла. Даже сильнее стала.
Зарема подалась вперёд и глянула мне в глаза:
— Вот за эту речь — тебе медаль. И баночку чёрной глины в подарок.
— Договорились. А потом ещё ледяной бассейн — чтоб окончательно воскреснуть.
— Да. Мы — живые. И нас много. Не только в романах и песнях. В хаммамах, в лифтах, в маршрутках, в залах суда. Везде. Мы — живём. Даже после предательства.
После хаммама мы с Заремой, как две уставшие, но обновлённые амазонки, сидели в лаунж-зоне на террасе. Было прохладно, но мягкий плед и чашка чая с жасмином делали своё дело. Ветерок касался щёк — не резкий, а бодрый, как первый настоящий глоток свободы после затяжной войны.
— Ты знаешь, — Зарема лениво потянулась, — я иногда думаю: а может, это и была судьба? Что всё так должно было. Потому что теперь ты — ты. Не жена. Не функция. А ты.
— А может, просто Бог упрямым даёт особую школу, — усмехнулась я.
В этот момент я почувствовала: кто-то смотрит. Не назойливо, не с пошлой ухмылкой, а просто... смотрит. Прямо. Спокойно. Как будто узнаёт.
Я медленно повернулась и встретилась глазами с высоким мужчиной лет сорока пяти. Светлый, коротко стриженый, плечи — как у танка, спина