Борение.
Почти невозможно извести древних воинов-лошадников, не берет их ни волшба, ни стрела. Хоть и немногочисленно их племя, да только каждый орды стоит. Только богатырям под силу было биться с ними смертным боем, да порой выходить с победой. Может, оттого и ненавидят они волотовичей. Страшит меч, что поразить может.
Предел
Тракт шел через лес, широкой дугой изгибался вокруг темного непролазного ельника, будто приобнимал кокетливо. Дорога эта была езженная, широкая, да оно и понятно — через нее шел путь из Опашь-острога в средние земли на Орь, а оттуда уже дальше, к Вящеграду. Хоть многие торговцы и предпочитали водные пути, потому как и быстрее, и безопаснее в плане мертвяков, а все же не брезговали и трактом. Да и подешевле как-то собрать телегу да нескольких витязей, чем полную ладью с ушкуйниками. Потому не зарастала тропа, не забрасывалась. Да и по делам княжьим аль городским быстрее по ней можно было добраться из конца в край.
Как, например, сейчас.
Отряд шел не спеша, без суеты, устало. Люди молчали, то и дело клевали носами, и лишь многолетняя выучка да страх быть распятым на острожных воротах не давали им прикорнуть в седлах. Только кони шли в охотку, норовили то и дело пустить легкую рысь. Чуяли скорые родные стены.
Князь Осмомысл возвращался из дальнего странствия домой.
Позади были многочисленные пустые разговоры, лживые улыбки и несбыточные обещания, но уж таков был путь добрососедской вежливости. Хоть и грош цена была всему этому. Это понимали все, но все же приходилось нет-нет да и наезжать в княжества, что граничили с землями, подвластными Опашь-острогу. Да и гостей дорогих порой доводилось принимать. И вот теперь можно было немного выдохнуть и отпустить узды воли.
Скоро, скоро родные стены. Еще один-два часа пути, и покажутся высокие стены, засверкает водами Охлад река, заслышится гомон толпы.
Князь возвращается.
С собой Осмомысл, человек мнительный и привыкший ожидать от жизни любой подлости, вел немалый отряд. Почитай, половину дружины снял он с родных мест, оставив на правление однобрюшков-наперстников, коим единственным мог доверить такое дело. Эти двое в случае какой смуты без колебания утопили бы город в крови. А потому при себе он имел нынче без малого четыре десятка дружинников. Отборных, проверенных во многих сечах и невзгодах. Каждый служил ему верой, правдой и немалыми щедротами из княжьей казны. Пеших, само собой, в дороге не было. И медленно, и не по чину как-то. Чай, не на охоту ездили позабавиться, а в Орь, к князю Людмилу. Уж перед кем нельзя было грязью в лицо упасть аль слабину показать. Старому коршуну только дай повод, и его копейщики тут же будут стоять под стенами Опашь-острога. Нет уж, лучше пустим пыль в глаза, а от нас не убудет.
Кроме ратных людей при князе всегда было несколько приближенных мудрецов-нашептывателей, ворожей да пара сопровождающих. Однако ж в этот раз потащил он за собой и дочу-красу. И имел он для того весьма корыстный интерес. Да вот только не очень-то выгорела хитрость Осмомысла, уж больно умна была Избава, быстро вывела тятю на чистую воду да осекла влет. И вот теперь ехала чуть вперед самого князя, всей своей горделивой лебяжьей осанкой да вздернутой головкой показывая норов.
Князь прекрасно понимал, что доча вертит им как хочет, выкобенивается да характер вздорный проявляет. Понимал, да только сделать ничего не мог. Кроме матушки ее, покойницы, лишь в Избаве не чаял души суровый и беспощадный Осмомысл. Вот отрада им и помыкала.
После задней перепалки, что разгорелась меж ними в дороге, прошло уж более четырех часов, и оба молчали в давящем напряжении.
— Ты не руби с плеча, — как бы между делом бросил князь, стараясь придать голосу непринужденный тон, — все же подумай, доча. Не неволю, а только и ты уважь старика, обещай поразмыслить. Молодой княжич Избыгнев всем пригож, всем хорош…
Избава только фыркнула и отмахнулась, не обернувшись.
— Всем! — передразнила она. — Кроме того, что сердцу не мил. А когда такое, тятенька, то изъян во всем сыщется! Росточку он пониже меня будет, глаз один косит, умишка такого, что не отличит, где у портков зад, а где перед, да и вообще не люб он мне.
— Так, а как же портки… — начал было князь, но доча вскрикнула:
— По коленкам, тятя!
Она, видимо, хотела добавить еще что-то не совсем подобающее княжне, но сдержалась, понимая, что даже у самых верных дружинников есть уши и языки. Которые, как известно, если все начать резать, то и самой недолго оказаться с ножиком под сердцем. А потому лишь цокнула.
Небось и глаза закатила, да только этого князь не увидал.
— Дело это ж больше владыческое, — вновь забубнил Осмомысл. — Укрепить союзы, расширить земли, власть. А там стерпится, слюбится.
Избава придержала коня, чтобы поравняться с отцом, резко повернулась и зыркнула тому в глаза. Обожгла огнем гневным.
— Не хочу я, тятя, через ложе дела решать.
— Так ведь повелось так…
— Все меняется, — отрезала княжна. — Когда-то, говорят, и люди один раз умирали да покой обретали. И где те времена?
Старому князю нечего было ответить на такое, и он шумно засопел, рыская взглядом по округе и высматривая, на чем бы сорвать злость.
— К тому же, — решила совсем уж довести отца до белого каления, — может мне другой мил!
Осмомысл не выдержал, хватил себя кулаком по ляжке так, что перепуганная кобыла под ним тревожно заплясала.
— Опять? — громыхнул он басом, отчего ближние дружинники, мужи бывалые, невольно вжали головы в плечи, а с соседних елей взметнулись черными стрелами пичуги. — Я бы уж забыл про этого… молодца, коль ты бы каждый раз не напоминала! Сгинул он, небось, давно. Сколько прошло с той поры? Год? Больше? Ни слуху, ни духу, ни горлицы вестовой, вот и вся любовь. А ты так и будешь в девках ходить, на дорогу глядя?
— Вернется! — оборвала жестко Избава, ни капли не испугавшись гнева отца. И вздернула подбородок еще выше, как бы показывая, что за сим разговор и окончен.
Князь собрался было высказать все, что он думает про норов дочи, про управу, и что вообще хорошо бы кому-то отправиться к отшельникам в изгнание уму-разуму понабраться да