Но босые пятки продолжали месить грязь, спина раз за разом глупо билась о сосну, и вновь в прорехах рваной рубахи появлялись алые ссадины.
В широко распахнутых глазищах мальчонки плескался ужас.
Старик был тут, рядом, но хмурый северянин и при жизни-то не очень жаловал парнишку заботой, не оберегая ни от лихих людей, ни от стужи, что уж говорить теперь… Лежит вон, глядит мутным взором в серое небо.
Молчит.
Измазались в стылой еще весенней жиже седые косы, повязанные на варяжский манер, замарался новехонький зипун, выторгованный на прошлом торжище за немалую цену.
Жалко.
Хотя, и мальца тогда не обделил скряга, расщедрился, приобрел пару лаптей, темных и подгнивших. Да только стоптались те уж к седьмому дню хода, и вновь босыми ногами в слякоть.
Мальчик между приступами испуга прислушался к себе. Нет, ничего не вызывала гибель старика, ни толики боли, ни капли грусти. Хотя, казалось бы, не одно лето провели вместе, не одно урочище прошли, голося сказания, не одну плошку каши вместе едали… Нет, тут как раз в основном занимался этим старик. Мальчишке же или удавалось подъесть остатки или же добывать пропитание самому. Благо, сердобольных баб в каждой деревне немало, краюхой хлеба не обделят сиротку.
Колотилось в щуплой груди сердечко, трепетало пойманной птахой, а горя не было. Совсем.
Не в силах отвести глаз от стоящего перед ним ужаса и даже забывая моргать, мальчик невольно подбирал к себе одной рукой тряпицу с завернутыми в нее гуслями. Пальцы судорожно и часто перебирали по промасленному кожуху, придвигая к себе поклажу.
«Лишь бы не сломала музыку, — пришла в голову неожиданная и дурацкая мысль. — Жалко!»
И он все же подобрал к себе сверток, крепко прижал к себе. Как ни странно, но это успокоило, словно спрятанный внутри инструмент мог защитить, оборонить от нависшей над ним гибели.
Хотя… старика, вон, не спасло.
Гибель, между тем, медлила.
Гибель потягивалась, громко хрустела длинными пальцами, поводила плечами, как после тяжелой и нудной работы. Она оправляла взъерошенный пук сена, что служил ей подобием сарафана, бряцала колокольцами-погонками и вертелась на месте. В общем, гибель вела себя так, словно и не случилось ничего, да и не было вокруг никого. Стоит вот себе на поляне среди голого весеннего леска, озирается.
А, нет, вот приметила мальчишку, всплеснула ручищами, словно только сейчас с ним повстречалась и совсем не ожидала увидеться. Широкий рот растянулся в страшной улыбке, и с уродливого лица блеснул большой, навыкате, глаз:
— Ой, маленький! Что ж ты перепугался так?
Голос у гибели был пляшущий, игривый, с искрами насмешки. Так часто баят скоморохи площадные, кривляясь и юродствуя, что не поймешь, где они серьезно, а где озорничают. Было в нем даже что-то участливое, доброжелательное… словно не она еще недавно спокойно и даже буднично зарезала старика его же собственным ножом. И даже не поморщилась.
А теперь вот стоит, зубоскалит.
— Ну-у-у, чего вжался в дерево, дитятко? — блеснул заботой глаз. — Гусли спасаешь? Дело нужное! Музыка она ж добро пробуждает… Нет, правда же! Я вот никак взять в толк не могу, в чем ворожба, в чем таинство, а она хоп! И что-то трогает внутри. То в пляс бросает, то в печаль-тоску. Волшба!
Гибель присела на корточки и тут же стала напоминать гигантский стог сена, из которого торчали рогатая голова и руки. Тряхнула молочно-седыми патлами, на миг приоткрыв страшный провал на месте второго глаза, дернула крючковатым носом и вдруг заговорила задумчиво. Словно опять разом забыла про обмершего от ужаса мальчишку:
— Я ж вот чего думаю… Все как-то наперекосяк пошло. Уж я и так и этак старалась, а все мимо. Все не то. Даже такие как вы, — она лениво кивнула в сторону распластавшегося старика, — не вносят сумятицы. Скоро, ох скоро люди привыкли к новому ладу. Обжились, ощетинились частоколами. Стало просто… по-другому, но нет, понимаешь, непредсказуемости. Да, дрязги. Да, грызня. Да, Быль с Небылью сильнее разошлись тропинками… Но только превратилось это в новые уклады и все. Даже то, что Лес заперт оказался, не опрокинуло мир в безумие. Как там ваши старики говорят. Значит, будем жить! У-у-у!
Тут она вновь воззрилась на мальца, как будто опять только увидала его.
— Знал бы ты, как это меня бесит, мой мальчик, — вздохнула она и тут же хохотнула. — Хотя, нет, ты как раз не мой мальчик. Мой мальчик ушел куда-то. Натворил делов, что ему были уготованы и пропал. Даже я сыскать не смогла, а, каково? Чтобы я, Лихо, не ведало, где мое собственное чадо? Кровиночка. Наследок!
Стог сена придвинулся поближе к почти впавшему в обморок мальчику, навис рогатой башкой. И вновь в голосе той, что называлась самой страшной, наверное, во всей Руси, нечистью, запрыгали озорные нотки:
— Остальные-то ладно, то ведунов отпрыски-задумки. А этот… — Вдруг она звонко хлопнула в ладони, и мальчик успел разглядеть, что обе руки твари были шестипалые. Точно, Лихо! — Ну да ладно. Пропал и чур с ним. Я вот, что думаю…
Мальчишка, все еще не в силах отвести глаз от страшилища, прижимал к себе сверток с гуслями и перебирал в голове, как же все так обернулось.
Ведь шли себе шли, никого не трогали, зла никому не чинили. Сменялись дороги, урочища, остроги и города. Он играл, старик сказывал былины да предания, и все чаще просили люди сыграть «слово» про былое. То самое, что приснилось мальцу с полгода назад и было наспех записано на куске мокрой коры. Старику понравилось. Нравилось и людям.
Месили ноги грязь, поворот сменялся поворотом, пока вдруг на одном привале, на этой самой полянке, из-за кустов не вышла к ним баба.
Словно из ниоткуда шагнула.
Мальчик узнал ее сразу, хоть и видел давно.
Сарафан цвета мокрого сена с вышитыми на нем невиданными узорами, височные кольца, высокая кика, больше напоминавшая рога… Рослая баба с плывущим взглядом и мерещащимся бельмом. На миг мальчишке показалось, что он видел ее не раз, будто то там, то здесь малькала приметная