Стоянка неожиданно затягивается, так как в порту нет места, чтобы поставить нас под краны для выгрузки. Теперь по вечерам на судне остается много людей, и неожиданно среди команды «Коралла» возникают глубокие разногласия. Причиной их является Васька.
Все пятнадцать человек экипажа претендуют на него, причем каждый старается доказать, что только если он заберет Ваську домой, то будущая спокойная жизнь Ваське будет обеспечена.
Мое предложение оставить Ваську на судне единогласно отвергается. «Коралл» станет на зимовку, и команда его будет расписана по другим судам. Мои старания примирить противоречия не приводят ни к чему. Приходится устроить некоторое подобие лотереи. Выигрывает Григорий Федорович. Споры прекращаются, и он выражает желание забрать Ваську немедленно. Засунув Ваську за пазуху мехового пальто, Григорий Федорович покидает борт «Коралла». Вся команда провожает его до трапа. Негритянские ребята могут не беспокоиться. Их любимцу, которого они подарили русским, обеспечена сытая и спокойная жизнь.
3 декабря, согласно приказу, я сдаю «Коралл» Александру Семеновичу вместе с грузом. Сдача проходит быстро, потому что он хорошо знает судно. А на следующий день я совершаю еще один переход на «Коралле», но уже в качестве пассажира. «Коралл» идет в порт под выгрузку. Чтобы не мешать Александру Семеновичу и по привычке не вмешаться во что-нибудь, я не выхожу из каюты и наблюдаю через иллюминатор за маневрами своего бывшего судна. Александр Семенович справляется хорошо — «Коралл» в надежных руках.
Пятого декабря утром начинается выгрузка, и в этот же день приходит наш спутник и соперник «Кальмар». Спокойно наблюдаем мы его приближение. Мы выиграли у него все пункты договора социалистического соревнования и ценой лишений последнего сорокадвухдневного перехода опередили на целых десять суток, хотя из Гонолулу вышли на пять суток позже. Таким образом, общий выигрыш во времени выражается в пятнадцать суток. Правда, если учесть его десятидневную стоянку в Иокогаме, то останется всего пять суток, но уж эти пять суток бесспорно выиграны на ходу на пяти с половиной тысячах миль перехода.
«Кальмар» прямо идет к нам. По мере его приближения торжество наше сменяется острой тревогой. Что с ним? У него не совсем обычный вид. Мало того, что он весь покрыт слоем льда, а на правом борту вместо вант и штагов стоят толстенные ледяные столбы, но и что-то в его рангоуте выглядит непривычно. «Кальмар» разворачивается бортом, заходит на швартовку, и тогда все делается ясным.
Цепь ватерштага, удерживающая бушприт снизу, оборвана, сам бушприт нелепо задран вверх, и фок-мачта заметно покосилась назад. Вот это-то и придает ему какой-то странный вид. Когда «Кальмар» оканчивает швартовку к нашему борту, я перехожу на него. Лица команды смертельно усталые и какие-то оглушенные. Вероятно, так же выглядели и мы, когда принимали буксир с «Десны». Здороваюсь. Они отвечают, но как-то безучастно. Я прохожу в каюту Александра Александровича. Он тоже какой-то измятый и молчит гораздо больше прежнего. Выручает Владимир Андреевич, который, зайдя в каюту и поздоровавшись, рассказывает, что после выхода из Сангарского пролива в Японское море они попали в сильнейший северо-западный шторм с густой пургой и при минусовых температурах.
«Кальмар» шел в крутой бейдевинд, стремясь скорее выйти под прикрытие нашего берега. Однако, несмотря на то что мотор подрабатывал полным ходом, судно сильно дрейфовало. Наконец, совершенно неожиданно, лопнул ватерштаг, бушприт задрался вверх, и в одно мгновение все носовые паруса, включая и фок, разлетелись в клочья. В дальнейшем «Кальмар» пробивался против шторма под мотором и, только когда ветер стал стихать, наконец смог направиться во Владивосток. Снесло его почти на середину Японского моря. Пока Владимир Андреевич рассказывает, я ясно представляю себе, что было бы, если бы мы задержались в пути на несколько часов и попали в этот шторм. Нас снесло бы, вероятно, еще дальше, чем «Кальмар», так как работать долго полным ходом мы не смогли бы. А если бы у нас лопнул ватерштаг, то это грозило бы уже непоправимым несчастьем.
Заметив, что им обоим больше всего хочется отдохнуть, я ухожу. Их состояние сейчас, состояние реакции после пережитых сильнейших напряжений, мне вполне знакомо.
Через два дня выгрузка нас и «Кальмара» заканчивается, но мы остаемся на старом месте, так как бухта покрывается льдом и на деревянном судне плавать во льдах опасно. Ледокол, обслуживающий порт, занят выводом и вводом судов, и ему не до нас.
Александр Семенович, проверявший трюмы после конца разгрузки, заходит в каюту и приглашает меня спуститься с ним в трюм, обещая показать что-то интересное.
Спускаемся. На переборке между первым и вторым трюмом в самом углу наспех написанная мелом надпись по-английски. Читаю:
«Привет русским товарищам! Да здравствует Советский Союз!»
Где это могли написать? Прикидываю высоту надписи. Конечно, это в Ричмонде, в Сан-Франциско, там, где мы брали сизальский трос. Очевидно, грузчик, торопясь, чтобы не заметили, написал и тут же закрыл надпись бухтой троса, в надежде, что по приходе в порт надпись прочтут. Да, надпись прочли. Его привет я в тот же вечер передаю команде...
Наконец все мои дела во Владивостоке закончены, и наступает день отъезда.
Прощаюсь на судне с оставшимися на вахте матросами и мотористами, крепко целуюсь с Александром Семеновичем и Григорием Федоровичем, они тоже остаются на судне. Остальные провожают меня на вокзал. Перрон. Посадка. Крепкое рукопожатие мозолистых, огрубевших от работы с парусами рук. Последние прощальные слова и пожелания. Надежды встретиться вновь. Звенит второй звонок, свисток кондуктора и ответ паровоза. Поезд трогается. Я вскакиваю на площадку, продолжая махать рукой.
Медленно плывут мимо площадки вагона перрон, освещенные окна вокзала. Медленно отступают назад знакомые лица идущих за поездом матросов. Паровоз прибавляет ход, лица отступают быстрее.
— Удач и попутных ветров! — кричит Рогалев.
Я машу фуражкой. Поворот — и провожающие, перрон, вокзал исчезают позади. Прощайте, товарищи! Где и когда встретимся мы вновь? Кто знает? Но где бы мы ни встретились, мы никогда не забудем, что мы «коралловцы».
Захожу в вагон и останавливаюсь около окна. Мимо мелькают огоньки. Колеса постукивают, встряхивая вагон на стрелках. Поезд набирает ход. Уже в третий раз я покидаю так Владивосток, и каждый раз тяжелое чувство разлуки гнетет меня. Впереди десятидневный путь, который замкнет кольцо кругосветного путешествия, и… новая работа, новые трудности, волнения и достижения. Вперед в ночной темноте летит поезд и, опережая его, летят мои мысли. Вперед, по советской земле, где труд — дело чести,