Не глядя на него, я подняла руку и шлёпнула его по щеке. Я почувствовала его улыбку, но не увидела её — не могла оторвать глаз от шедевра на столе.
— Это невероятно, милый.
Он откинул мои волосы на плечо и коснулся губами моей шеи.
— Я ещё кое-что сделал и для тебя.
☘
— Можно уже открыть глаза?
— Ещё нет. Осторожно, тут корень.
— Я не могу быть осторожной, у меня глаза закрыты.
— Тогда смотри вниз, только не поднимай взгляд.
— Почему ты сразу так не сказал?
Руки Келлена на моих плечах остановили меня.
— Всё, мы пришли.
Когда я открыла глаза, мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где мы. Мы стояли в нескольких ярдах от озера, рядом с огромным дубом, с которого всё ещё свисали оборванные остатки старых качелей Келлена. Ежевичные кусты были подстрижены так сильно, что тропинка теперь доходила прямо до воды.
Сначала я подумала, что это и есть подарок — аккуратная дорожка к озеру. Но потом заметила, что стояло у самой кромки сверкающей воды, посреди новой поляны, и у меня перехватило дыхание.
— Ох, Келлен…
Отполированная деревянная скамья цвета карамели сияла в позднем утреннем солнце. Вместо планок спинка была вырезана из цельного куска дерева в виде прямоугольного кельтского узла. Я никогда не видела ничего подобного. Слёзы затуманили зрение, пока я обходила её кругом, любовалась сложной резьбой на подлокотниках, точёными ножками. Но именно то, что Келлен вырезал в самом центре узла, окончательно прорвало плотину эмоций.
Дарби + Келлен
14 июня 2012
…
— Наши веснушки. — Я рассмеялась сквозь слёзы, проводя пальцем по трём идеальным точкам. — Боже мой, Келлен, я… я даже не знаю, что сказать. Это идеально. Это… это мы.
Келлен поднял мою левую руку и поцеловал отметину, которую мы делили с детства.
— Я знаю, что сегодня наша первая официальная годовщина, но для Сирши и для меня, — он кивнул в сторону скамьи, — мы с тобой женаты уже почти десять лет.
Я бросилась к нему, крепко обняла, зажмурилась ещё сильнее и беззвучно поблагодарила любое божество, духа, призрака или ведьму, которые приложили руку к тому, чтобы мы снова нашли друг друга. Мы прошли через ад порознь, но вместе наша жизнь была не чем иным, как раем.
И, надеюсь, таким же вечным.
— У меня тоже есть для тебя кое-что, — сказала я серьёзно, когда моё парящее сердце утяжелилось от того, что я собиралась сказать. Я указала на скамью. — Тебе, наверное, лучше сесть.
Мой самый дорогой Келлен,
Мне так много хочется тебе сказать. Я уверена, что что-то обязательно упущу, но, надеюсь, впереди у нас будет достаточно времени, чтобы узнать друг друга лучше. Если, конечно, ты этого захочешь. Если нет — я полностью пойму.
Одно лишь написание этого письма — уже сбывшаяся мечта. Я переполнена благодарностью твоей прекрасной жене за то, что она дала мне возможность снова обратиться к тебе. У меня дрожат руки, так что, пожалуйста, прости мой ужасный почерк.
Первое, что я хочу сказать, я люблю тебя, и скучала по тебе больше, чем ты когда-либо сможешь представить. Не проходит ни дня, чтобы я не видела перед собой твоё доброе, улыбающееся лицо и не жалела о том, что не была достаточно сильной ради тебя. Это сожаление я унесу с собой в могилу.
Второе — с днём рождения. Сегодня тебе исполняется двадцать четыре года. Мне безмерно жаль, что ты узнал об этом только сейчас. Правда. Я даже представить не могу, каково это было — жить, не зная.
Ты родился 28 февраля 1998 года. Мне тогда было пятнадцать. Четырнадцать, когда я забеременела. Несколько месяцев я не понимала, что со мной происходит. Я только чувствовала постоянную тошноту и видела, как набираю вес без всякой причины. В школе нам не рассказывали, как появляются дети, а в моей семье такие вещи вообще никогда не обсуждались.
Как, впрочем, и мои отношения с отцом Генри.
Мне было двенадцать, когда он сказал моим родителям, что видит во мне нечто злое. Он настоял, чтобы я после школы начала помогать в церкви — якобы для того, чтобы он лично занялся моим духовным развитием. Сначала у меня действительно была работа: вытирать пыль с полок, читать молитвы. Но через несколько месяцев он заявил, что зло внутри меня растёт. Я была в ужасе. Мне казалось, будто мне поставили смертельный диагноз. Я бы сделала всё, чтобы избавиться от этого «зла». Отец Генри сказал, что единственный способ не дать ему завладеть моей душой, это начать проводить со мной серию тайных, священных ритуалов.
Ритуалов, о которых мне было строго запрещено кому-либо рассказывать.
Его насилие — как я понимаю это теперь — продолжалось до тех пор, пока моя мать не узнала, что я беременна. Она избила меня, называла словами, смысла которых я тогда даже не понимала, собрала мои вещи в сумку. Я не успела попрощаться с братьями и сестрой. Потом она отвезла меня в Дом матери и ребёнка, которым управляли монахини. Там были десятки других незамужних беременных женщин и молодых матерей, с которыми обращались как со скотом. Уйти было нельзя. Если кто-то сбегал, охрана возвращала его обратно. Я оставалась там до тех пор, пока у меня не начались страшные боли в животе. Меня отвели в комнату, где посреди стоял лишь металлический стол, и оставили рожать одну.
Я подружилась с девушками, которые родили раньше меня. Через несколько дней, иногда недель, они спрашивали, где их ребёнок, и монахини просто отвечали: «Он ушёл». И всё. Позже на местах таких домов находили братские могилы с сотнями тел младенцев. Кого-то отдавали или усыновляли, но многие умирали от болезней и пренебрежения.
Я не могла допустить, чтобы это случилось с тобой. У тебя нет свидетельства о рождении, потому что я сбежала с тобой прежде, чем они успели оформить документы. Я спряталась в хлебовозке, которая как раз привозила товар. Когда водитель обнаружил нас, он сжалился надо мной. Он и его жена приютили нас, но мы не могли оставаться там долго — если бы их разоблачили, их бы наказали.
Я делала всё, что могла, в одиночку. У нас не всегда было жильё, но мы были друг у друга. Ты был для меня благословением, Келлен. Всегда улыбчивый, даже когда мы голодали или дрожали от холода. Но чувство вины за то, что я не могла