Я убедилась, что двор пуст, и вытащила из кармана сияющую звездочку. Сдавила ее – с намерением, с огромным желанием, как когда-то учил Антон, – и она разбилась со слабым звоном, осыпав мою руку сияющей голубой пыльцой. Лия за моей спиной сдавленно выдохнула, когда перед нами из воздуха выросла нежно-голубая мерцающая дверь – точно такая, как в ее давнем сне.
Дверь приоткрылась мне навстречу. Я сделала шаг, представляя, как оказываюсь рядом с Антоном – даже если буду рядом в самый последний раз.
Я ступила на мостовую в незнакомом месте и завертела головой, пытаясь понять, что привело меня именно сюда. Вечер, переулок, серое здание с редкими освещенными окнами. Вот теперь, по сравнению с буйными красками реальности, невозможно было не заметить: этот мир выцвел, как фотография под слишком ярким солнцем. Меня не было часов десять, и все стало только хуже.
Сначала мне показалось, что идет снег. Невесомые прохладные хлопья легонько касались лица, но я подставила руку и поняла, что сотканы они совсем не из воды. Это были голубые хлопья осыпающегося мира, как в Страже, когда мой гнев разорвал ткань мира в клочья. И сейчас двери больше не нужны, чтобы разрушить город – он гибнет и так. Не оправился от встряски, когда отец заставил меня открыть столько бешеных дверей одновременно. Страшный снег шел медленно, редко, торжественно. Мир доживал последний день, и его увядание никуда не торопилось.
Дверь подъезда с коротким писком открылась, и вышел Антон. За ним семенила грузная растрепанная бабуля и за что-то благодарила. Он, похоже, не знал, как от нее отделаться, но и грубым быть не хотел.
При виде его у меня внутри расцвело счастье. Антон выглядел больным, исхудавшим – невозможно ведь так похудеть за полдня! – но он был жив, улыбался, просил старушку идти домой. Я бросилась к нему и повисла на шее, малодушно позволив себе такую радость. Поцеловала, сминая его губы своими, и даже – смелость, которой я себе еще не позволяла, – коснулась их языком. Антон с трудом оторвал меня от себя и жадно уставился в лицо.
– Ты вернулась?! Где Вадик?
Бабулю как ветром сдуло – прилюдные поцелуи ее смутили.
– С ним все хорошо. – Я гладила волосы Антона, порывалась снова поцеловать, но он держал меня на расстоянии.
Еще вчера я бы паниковала, что разонравилась ему, но сейчас я слишком верила в него, в себя, в нас вместе. Видимо, Антон хотел разобраться, что происходит, не отвлекаясь.
– Вадик сейчас с оригиналом Беллы и моей сестрой. Я видела твою маму. Ты правда мертв. Я знаю, как спасти остальных, но не знаю, как спасти тебя. Придумай что-нибудь!
Все это я выкрикнула ему в лицо, держа ладонями за щеки. Мой обзор новостей Антон принял на удивление бесстрастно, только складки у рта стали глубже.
– Надо закрыть, – сказал он наконец и перевел взгляд на дверь, по-прежнему мирно сиявшую за моей спиной.
Он подошел к освещенному окну первого этажа и постучал в стекло, просунув руку между прутьев железной решетки.
– Городская Стража, – сказал он, когда выглянул испуганный мальчик лет двенадцати, и показал удостоверение. – Открой в ванной кран с холодной водой и оставь дверь туда открытой. И вот это окно открой.
Мальчик с ужасом глянул на призрачную дверь, распахнул окно и скрылся. Антон подождал, удовлетворенно кивнул и вытянул руку, перебирая пальцами, будто подтягивал к себе что-то невидимое. Между прутьев решетки потянулась струя воды. Антон позволил ей выбраться на улицу, сделал неуловимое движение пальцами – и вода, набрав скорость, ударила в дверь, разбив ее на сияющие искры.
– Выключай! – крикнул он в окно и повернулся ко мне. – Видала, как научился? Думаю о тебе, и сразу получается.
– Ты меня вообще слышал?!
– Я не глухой.
Антон взял меня за лицо и поцеловал. Мы целовались как сумасшедшие – хаотично, мокро и потрясающе.
– К другим новостям, – сказал Антон, тяжело дыша, когда мы наконец оторвались друг от друга. – Павел Сергеевич притащил мешки писем прямо в хранилище артефактов и засадил всю Стражу их читать и искать по каталогу хоть отдаленно подходящие артефакты. Совпадения чаще всего отдаленные, но мы всегда экономили артефакты, вдруг идеально подходящее письмо появится, а тут раздаем все подряд. Меня и еще пару человек отправляют их развозить партиями. Ты была права – когда я держусь подальше от Стражи, мне лучше. У меня в машине еще парочка артефактов осталась, поехали?
Я посмотрела на его развалюху. Эта машина его и убила. Он умер, сдавленный покореженным металлом, а когда приехала скорая помощь, было слишком поздно. Делиться с Антоном этой ужасной историей я не стала и молча села на переднее сиденье.
– С раздачей артефактов ты классно придумала, – сказал Антон, выруливая из двора. – И Стража при деле, и людям приятно, а то все крышей едут. Во, послушай.
Он включил радио, и трагический женский голос произнес:
– …Напоминаем, что наш круглосуточный эфир называется «Хроники судного дня». За окнами нашей студии, как и за окнами ваших домов, идет пугающий снег, от которого некоторым физически плохо. Власти молчат, и ответа на вопрос, что происходит, мы не получили. Утечка радиации? Природная катастрофа? Падение метеорита? Некоторые из нас реагируют на бедствие особенно чутко. Если вы чувствуете, что вам тяжело дышать, в глазах темнеет и вас покидают силы, звоните в студию – наша горячая линия…
Антон выключил радио. В тишине я прислушалась к его дыханию – и поняла, что во время наших поцелуев он задыхался совсем не от страсти. В легких у него хрипело, будто они еле-еле справлялись с работой. Я потянула руку и положила ладонь ему на грудь, чувствуя эти хрипы даже на ощупь. Антон чуть сбросил скорость и вопросительно опустил взгляд на мою руку.
– Те, про кого говорят по радио… – Я бессильно сгребла его футболку. – Ты не единственный, с кем такое происходит. Вы мертвы в реальности, поэтому истощение мира так по вам бьет. Вы как бы… Постепенно лишаетесь среды обитания.
Антон накрыл мою руку своей, будто просил не убирать ее.
– Зато мне не придется мыть всю посуду, которая дома накопилась. Будем во всем искать плюсы.
– Антон!
– Ну что! Это даже романтично: меня уже сто раз могли грохнуть и Клан, и двери, но нет