Тут один из игроков рванул в мою сторону.
— Не нужно лишних движений. Мы разговариваем, — сказал я, направляя пистолет не на того, кто дёрнулся, а на Самойлова. — Пока сюда кто-нибудь прибежит, я сделаю всё так, что один из вас убил господина Самойлова. И я, который хотел защитить уважаемого господина, но не смог, убью другого. Давайте проявим благоразумие, чтобы этот спектакль для глаз генерал-губернатора, принца Ольденбургского, мне не пришлось создавать.
Мои слова были услышаны.
— Так вот, господин Самойлов, посмотрите сюда, — я взял колоду карт и высунул одну из них. — Я загадал тройку червей, и тут же, прежде чем вложить её в колоду и перемешать, эта карта была чуть помята. И поэтому она сильно выделяется из общей колоды. Но ведь не только это…
Понимая, что теперь Самойлов находится в полном замешательстве, с великим удовольствием убил бы меня, если бы только, с одной стороны, я не был вооружён и не настроен решительно защищаться; но, с другой стороны, по соседству столь уважаемые люди играют в карты, что шумиха для Самойлова не нужна абсолютно. Ведь после такого, если произойдёт убийство, можно забыть и об игре в карты, и слишком многое нужно будет объяснять принцу Ольденбургскому. Хватит ли для этого изворотливости у моего врага?
— Я полагаю, что мы вопрос с моим долгом решили? — после некоторой паузы спросил я.
— Нет, — прошипел Самойлов.
Знаю я таких людей. Им крайне тяжело принять поражение. И как бы эта загнанная в угол крыса не начала делать совершенно глупости?
— Это мои предложения к сотрудничеству, — сказал я, доставая из внутреннего кармана бизнес-план развития винокуренного завода.
Ну, может, не завода, но точно немаленького предприятия, которое способно как минимум обеспечить потребности Ярославля в крепких алкогольных напитках.
Да, потомки могли бы меня заклеймить, что я спаиваю Россию. И куда как с большим удовольствием я бы, конечно, занимался поставками в Англию или в другие страны Европы. Правда, сейчас континентальная блокада этого не позволит сделать, но ведь она не вечна.
— Ты в который раз уже мне предлагаешь делать водку. В чём твоя задумка? — побуравив меня несколько минут взглядом, спросил Самойлов.
— Люди способны платить много денег за удовольствия, особенно в Европе и в России, хотя русских я бы не спаивал. А ещё у меня есть много рецептов ликёров, коктейлей, настоек. Это будут покупать в большом количестве, и можно будет сделать поставки в Москву и Петербург. Ну, там всё написано.
Самойлов ещё раз вчитался в текст с цифрами.
Он искал выход из положения. Он искал возможность, как сохранить лицо. Я предлагал выход. В который раз. Но теперь, судя по всему, после того, как я обличил Самойлова в откровенном шулерстве, он рисковал… Если откровенный подлог в картах вскроется — это будет крах и Самойлову и ярославскому обществу, которое заклеймят.
Мы могли бы поменяться местами. Он стал бы на моё место, изгоем, порицаемым обществом, тем, кого пнуть — за радость каждому. Ну а я стал бы тем, перед кем общество испытывало бы чувство стыда. Но они же меня пинали, они же сделали из меня изгоя. И тут даже не важно, что первоначально я был предан общественной анафеме из-за того, что вышел у меня конфликт с Карамзиным.
Заманчиво было попробовать создать такую ситуацию. Но я до конца не был уверен, что мне хватит сил для этого. А ещё, чтобы действовать наверняка и уничтожать Самойлова, нужно было хотя бы знать о всех его коммерческих сношениях.
Что, если тот же казачий полковник Ловишников останется крайне недоволен Самойловым, с которым у него, судя по всему, немало коммерческих дел имеется?
— Твой долг будет пятьсот рублей. И он будет уменьшаться по мере того, как будет приносить прибыль твоя задумка, и, если она будет приносить доход. Но ты даёшь слово и признаёшь за собой долг передо мной. Молчишь о своих домыслах, что тут происходит, — выставлял свои условия Самойлов.
— Тогда и ты заканчиваешь заниматься обманом за столом, — сказал я, и два шулера с тревогой посмотрели на своего хозяина.
Страшно, наверное, оставаться без работы.
— Если твоё предложение будет таковым, что принесёт доходы больше, чем я получаю картами, то так тому и быть. Лишь деньги имеют значение, — улыбнулся Самойлов.
Потом он посмотрел на двух своих шестёрок и махнул им рукой, чтобы они оставили нас вдвоём.
— Пистолет разряди и нож достань, положи всё в сторону, — потребовал Самойлов.
— Уважительнее, господин Самойлов, со мной разговаривать нужно. Или бы я с превеликим удовольствием… дуэль…
— Сперва бы вы пережили дуэль с Кольберг. Ее сын недурно стреляет, — усмехнулся он. — И от чего, ты таким упёртым стал? Уже и полковник тебя спрашивал, просил, чтобы я не переусердствовал. А вот баронесса Кольберг, напротив, считает, что нужно сделать всё, чтобы выгнать тебя из Ярославля. Так что будь готов к тому, что не я, а она тебя выгонит. Но помни, что в любом случае ты признал свой долг. И даже если придётся уходить, как… мне сие не важно, но деньги должны быть у меня, — сказал Самойлов. — А дуэль… Вдова никогда не позволит своему сынку стреляться.
А я подумал о том, что меня может завтра на приёме ждать не самое простое времяпрепровождение. Пытался вспомнить всё, что мог где-то читать о принце Ольденбургском, и понял, что, может, он в открытую и не говорил в пользу всех теорий и идей Карамзина, но точно не пойдёт против нынешнего фаворита императора.
Напротив, случится такое, что он попробует выставить меня глупцом, обвинить в чём-то… Но посмотрим. Чай, щи лаптями не хлебаем. Ответим со всей своей пролетарской злостью. Ну и пить не буду, чтобы иметь здравый рассудок и красноречие не растерять.
— Представите меня игрокам в соседней комнате? — спросил я.
— Ни в коем разе. Но я знаю, что завтра вам представится возможность увидеть этих господ, — усмехнулся Самойлов. — Я не смею более вас задерживать. Мы обо всём договорились. Долг ваш — пятьсот