Я взялся за ручку и толкнул дверь.
Глава 16
Дверь таверны «Медный Якорь» распахнулась от удара плечом. Я влетел внутрь, жадно хватая ртом спёртый, прокисший воздух зала. Сердце колотилось в горле, отдаваясь набатом в висках.
Внутри ничего не изменилось. Вообще ничего. Словно я не бегал по городу, не заключал сделок с дьяволом в бархатном камзоле и не предавал друга. Время здесь застыло в пьяном угаре — тот же гвалт, тот же чад дешёвых масляных ламп, тот же запах прогорклого жира и немытых тел.
— Тяни! Тяни, Рыба! — ревела толпа в углу.
Я замер, глядя на потолочную балку. Здоровенный детина всё так же висел на канате, раскачиваясь маятником над столом. Его лицо покраснело от натуги, жилы на шее вздулись, но он упрямо цеплялся за верёвку, пытаясь дотянуться до кружки. Неужели все так же висит? Или вновь проиграл? «Якорная цепь» продолжалась. Мир вокруг пил, орал и веселился.
Мой взгляд метнулся к угловому столику у бочки — туда, где оставил своих.
Пусто — ни Алекса с его вечно напряжёнными плечами, ни громадной фигуры Ульфа, возвышающейся над толпой, как утёс. Ни, самое главное, человека в дорогом плаще с военной выправкой.
Лоренцо не было.
Я медленно выдохнул, чувствуя, как внутри что-то обрывается — будто лопнула струна, на которой держались последние часы беготни.
Закат прошёл, колокол пробил, и время вышло.
Взгляд сам собой скользнул за барную стойку, на ряды пузатых бочонков. В голове, на задворках сознания, вспыхнула липкая мысль: «Сядь. Закажи вина самого крепкого, чтобы дерло глотку и вышибало память. Просто сядь и выпей».
Смотрел на кран в бочке, представляя, как оно льётся в кружку. Один глоток и не будет ни Иль-Ферро, ни ответственности, ни этого жара в животе. Я стану как Тито — просто ещё одним сломленным мастером, который заливает упущенный шанс дешёвым пойлом.
Сцепил зубы так, что желваки хрустнули. Нет. Резко отвернулся от бочонков и шагнул к стойке.
Густаво всё так же стоял на своём месте, монотонно протирая тряпкой столешницу. Казалось, мужчина и не двигался с тех пор, как я ушёл. Увидев меня, трактирщик лишь слегка приподнял бровь, не прекращая занятия.
— Густаво, — голос прозвучал хрипло, пришлось откашляться. — Человек… Высокий. Военная выправка. Дорогой плащ, серый, кажется. На правом предплечье татуировка, шрамы от огня. Он был здесь?
Трактирщик на секунду замер. Поднял на меня равнодушный взгляд.
— Был такой, — буркнул неохотно. — Сидел вон там, в углу, с двумя крепкими ребятами. Тихо сидели, не буянили, пили «Полынную».
— Где он сейчас?
Густаво пожал плечами, возвращаясь к протирке стола.
— Ушёл, как только колокол на башне ударил. Встал, бросил монету и вышел. Сказал своим: «Время вышло».
Я ударил кулаком по стойке. Опоздал на какие-то жалкие минуты. Лоренцо оказался человеком слова, но его слово жестоко. Закат значит закат.
— А мои? — спросил, чувствуя, как отчаяние сменяется пустотой. — Рыжий и великан. Где они?
Густаво усмехнулся в усы, словно вспомнил что-то забавное.
— Великан твой дрыхнет наверху, небось. Храп оттуда такой, что штукатурка сыплется. А вот рыжий…
Он сделал паузу, прищурившись.
— Любопытный у тебя парень. Смурной такой, дерганый, вроде тени собственной боится. А тут… Когда этот, в плаще, встал уходить, рыжий к нему подскочил и вцепился, как клещ.
Я замер.
— Что?
— Ну, подскочил, говорю. Путь преградил. Начал что-то говорить, горячо так, руками размахивал. Я слов не расслышал — шум тут, сам понимаешь. Но вид у него был… отчаянный. Тот, со шрамами, сначала отмахнулся, мол, пшёл прочь, но рыжий не отступал. За рукав его хватал.
Густаво покачал головой, словно всё ещё не верил увиденному.
— В итоге тот «благородный» вышел, а твой рыжий — за ним. Вылетел, даже дверь не придержал. Побежал следом в темноту.
Я стоял, оглушённый.
Тот самый Алекс, который пять лет не высовывал носа из своей лачуги на отшибе. Тот, кто считал себя бесполезным аптекарем, неудачником, годным лишь на то, чтобы варить мази от чесотки. Алекс, который боялся собственной тени и прятался за моей спиной.
И он побежал за незнакомцем, от которого за версту разило опасностью и силой. Побежал в ночь, в незнакомый и враждебный город, чтобы… что? Убедить? Умолять?
Задержать ради меня. Спасти мой шанс.
Я выскочил из «Медного Якоря», оставив за спиной шум и пьяный угар. Ночной Нижний город встретил прохладой Масляные фонари, подвешенные на крючьях через каждые пятьдесят шагов, выхватывали из мрака лишь грязные пятна брусчатки и углы домов. Между ними лежала густая тьма. Пахло мочой, гнилыми водорослями, которые выбросило на берег приливом, и где-то вдалеке звенело разбитое стекло.
Ноги сами несли меня в сторону порта. Интуиция подсказывала: если Алекс побежал за Лоренцо, то они двигались к воде, к кораблям. К единственному пути прочь из этого города.
Я свернул в узкий проулок, надеясь срезать угол и выйти к причалам быстрее. Шаги гулко отдавались от сырых стен.
И тут замер. Впереди, перекрывая выход из переулка, стояли три силуэта. Они не прятались, не жались к стенам, просто ждали — стояли расслабленно, по-хозяйски, поигрывая чем-то блестящим в руках.
Я инстинктивно оглянулся. Сзади, отрезая путь к отступлению, из тени вышагнули ещё двое. Капюшоны надвинуты на глаза, руки спрятаны в широких рукавах.
Засада.
В центре троицы впереди отделилась тощая фигура. Свистящий смешок резанул слух.
— Ну вот и свиделись, почтенный, — голос Щербатого был вкрадчивым, как шипение змеи. Парень откинул капюшон, и в свете далёкого фонаря блеснула его ущербная улыбка. — Говорил же — заблудишься. А теперь, гляди-ка, совсем заблудился.
Я медленно выдохнул, оценивая обстановку. Пятеро. Узкий каменный мешок — мой тесак остался в комнате наверху, на поясе пусто. Враги вооружены — видел отблески коротких, кривых ножей — любимого оружия портовой швали. Таким удобно резать кошели и глотки в тесноте.
Умен, гадёныш — не отстал днём. Проследил от Лестницы Цепей до таверны, выждал, пока стемнеет, и позвал друзей. Понял, что деревенщина вернётся той же дорогой.
— Я практик, — сказал ровно. Это не угроза, а просто факт. Предупреждение. — Подойдёте ближе — пожалеете. Я вам не нужен. Пропустите.
Тишина повисла на секунду, а потом взорвалась хриплым смехом. Один из тех, что стояли в капюшонах, сплюнул под ноги.