Она помогла мне стянуть испорченный китель — пропитанный кровью, он прилип к коже, и я зашипел сквозь зубы, когда ткань отлепилась от раны. Екатерина осмотрела плечо, и я почувствовал, как её пальцы, холодные и чуть влажные, осторожно касаются кожи вокруг разреза.
Стилет вошёл в мышцу на пару сантиметров и распорол кожу вдоль, оставив длинный разрез — скверно, но не смертельно.
Катя тут же смыла кровь, и я протянул ей бутылку с настойкой:
— Лей.
Она открыла, принюхалась, глаза её расширились:
— Но это же…
— Так нужно. Лей, — я сжал зубы.
Настойка попала на рану. Я зашипел и сжал кулаки до хруста, чтобы перетерпеть вспышку боли. Катя принялась перевязывать, прижимая к ране сложенную в несколько слоёв чистую тряпку и туго обматывая плечо полотенцем. Она работала молча, сосредоточенно, и только мелкая дрожь в пальцах выдавала, чего ей это стоит.
— Надо дяде сказать, — проговорила она, затягивая узел. — И стражу вызвать. Это покушение, Саша.
Я жёстко посмотрел ей в глаза, так, чтобы она поняла — это не просьба.
— Никому. Ни единой живой душе.
— Тебя только что пытались убить на твоей собственной кухне, — Екатерина нахмурилась, — и ты хочешь молчать?
— Если сейчас поднимем шум, вечер будет сорван. Всё, что я строил — ресторан, сделки, репутация — всё полетит к чертям. Враги этого и добиваются, Катя. Хотят показать, что Веверин слаб, что его можно достать даже в собственном доме. Я им такого подарка делать не собираюсь.
Она смотрела на меня несколько секунд, и я видел, как в её глазах борются два чувства — желание вытащить меня отсюда силой и понимание того, что я прав. Потом она сжала губы и кивнула.
— Чистый китель в шкафу у стены, — сказал я. — Подай.
Екатерина принесла китель и помогла мне надеть его на перевязанное плечо, осторожно просовывая руку в рукав, стараясь не задеть повязку. Я застегнулся, одёрнул полы и посмотрел на себя. Кроме слегка побелевшего лица ничего более заметно не было.
Форма с тирамису стояла на столе, целая и невредимая, посреди разгрома из крови, карамели и опрокинутой посуды. Уже неплохо.
Дверь кухни скрипнула, и в щель просунулась голова Ярослава.
— Сашка, там Елизаров требует добав… — он осекся на полуслове. Взгляд Ярослава метнулся по кухне: карамель на стене, кровь на полу, связанное тело. — Твою мать… — выдохнул он, мгновенно меняясь в лице.
Хмель слетел с него, как шелуха. Рука рефлекторно потянулась к поясу, где должен был висеть меч.
— Добрый вечер, Ярослав, — сказал я, проверяя насколько могу двигать левой рукой. — У нас тут легкий беспорядок, как видишь.
Ярослав стоял посреди кухни, переводя взгляд с карамели на стенах на кровь на полу, с опрокинутой сковороды на связанную Марго с кляпом во рту, и выражение его лица менялось так быстро, что за ним было интересно наблюдать. Удивление, шок, ярость, снова шок.
— Это… Марго?
— Была Марго. Оказалось — убийца.
— Она в тебя…
— Стилетом в шею. Увернулся. Плечо зацепила.
— А кто её…
— Я сковородой в висок. Екатерина скалкой по затылку. Хорошо сработали.
Екатерина стояла у мойки, оттирая кровь с рук, и при этих словах обернулась.
— Он скромничает, — сказала она. — Перед сковородой он ещё плеснул ей в лицо кипящей карамелью.
— Кипящей карамелью, — повторил Ярослав медленно, будто пробуя слова на вкус. — В лицо.
— Что было под рукой, тем и воевал, — пожал я здоровым плечом. — Ярик, хватит стоять столбом. Помоги затащить эту тварь в кладовку, у меня одна рука рабочая.
Ярослав очнулся, подхватил Марго под мышки и поволок к кладовой. Она замычала сквозь кляп и дёрнулась — очнулась, зараза.
— О, живая, — констатировал Ярослав. — Живучая какая.
— Не то слово, — согласился я, придерживая дверь кладовки. — Я ей сковородой в висок засадил, так она даже не упала и нож не выронила. Если бы Катя не подоспела…
— Поняла бы, — закончила Екатерина спокойно, вытирая руки полотенцем. — Она бы поняла, что на повара с ножом лучше не ходить.
Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. И мы оба одновременно усмехнулись, потому что фраза была идиотская, и ситуация была идиотская, и вообще всё происходящее напоминало дурацкую комедию. А потом ты застёгиваешь чистый китель и собираешься подавать тирамису.
Ярослав запихнул Марго в кладовку, я задвинул засов и прислонился к стене.
— И что теперь? — спросил Ярослав. — Стражу?
— Нет.
— Угрюмого?
— Да, Угрюмого позови. Пусть присмотрит. Сейчас мы выходим в зал и подаём десерт.
Ярослав открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Ты шутишь.
— Похоже, что я шучу? — я взял форму с тирамису и поставил на серебряное блюдо. — Там сидят люди, с которыми я весь вечер заключал сделки. Если я сейчас выйду и скажу, что мою официантку подослали меня зарезать, то завтра полгорода будет обсуждать, как Веверина чуть не прикончили на собственной кухне. Послезавтра половина гостей разорвёт договорённости. Через неделю обо мне забудут.
— А если не скажешь?
— Если не скажу, то завтра полгорода будет обсуждать, какой это был потрясающий ужин и нести мне деньги.
Ярослав посмотрел на меня внимательным взглядом. Потом покачал головой.
— Ненормальный ты, Сашка. Совершенно ненормальный.
— Я повар, Ярик. А повар всегда подаёт десерт.
Екатерина уже проверила платье, оправила волосы. Подошла ко мне и встала рядом, готовая выходить.
— Блюдо тяжёлое, — сказала она, глядя на мою перевязанную руку. — Давай помогу нести.
— Давай, — согласился я. — Скажем, что ты вызвалась помочь повару. Гости оценят.
Ярослав вышел первым, натянув улыбку, как натягивают маску перед карнавалом.
Я посмотрел на Екатерину. Она посмотрела на меня. На щеке у неё осталось крохотное пятнышко крови, которое она не заметила, и я стёр его большим пальцем здоровой руки. Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась.
— Готова? — спросил я.
— Готова.
Мы вышли в зал вместе — боярин Веверин с