— Грузчики едят, чтобы не сдохнуть от голода на морозе, — я пожал плечами, глядя на него сверху вниз. — Они проглотят и подмётку, если её посолить, а я говорю о настоящем вкусе. Я говорю, что ты можешь лучше, но трусишь признать, что дедовский метод устарел.
Макар тяжело дышал. Ярость и оскорблённое профессиональное эго душили его.
— Трушу⁈ Да я тебя уделаю на твоей же кухне, умник!
Я усмехнулся. Крючок проглочен.
— Зачем на моей? Давай на твоей.
Я отлепился от стены.
— Поединок. Одно блюдо. Из твоих же запасов. Даже блюдо одинаковое выберем. Судить будет зал — твои же портовые мужики. Если они скажут, что твоя похлёбка лучше — я отсыпаю тебе серебра на год аренды и забываю сюда дорогу. Навсегда.
Я сделал паузу, глядя прямо в его злые глаза.
— А если выиграю я… ты признаёшь, что тебе есть чему поучиться, и идёшь работать моим шефом.
В дверях кухни бесшумно вырос Щука, с интересом наблюдая за нашей перепалкой.
Макар окинул взглядом свою закопчённую кухню, кипящие котлы, потом посмотрел на меня. Он был абсолютно уверен в своей территории и в своих людях в зале.
— По рукам, боярин, — хищно оскалился он, сдёргивая с крючка запасной фартук и швыряя его мне. — Готовь своё серебро.
Глава 25
Михаил Игнатьевич стоял у окна и смотрел, как на площадь въезжает столичная гвардия. Мощные кони, закованные в броню всадники, знамёна с княжеским гербом.
Во главе колонны ехал человек в тёмном плаще поверх доспехов. Лицо бледное, узкое, с холодными глазами. Князь Дмитрий Оболенский — посадник слышал о нём. Человек, которого присылали, когда нужно было решить проблему.
Михаил Игнатьевич отвернулся от окна.
Кабинет был таким же, как двенадцать лет назад, когда он впервые вошёл сюда хозяином. Тот же стол, карты на стенах и печать в шкатулке. Двенадцать лет он сидел в этом кресле, подписывал указы, вершил судьбы. Сегодня всё закончится.
На столе лежала Писцовая книга — толстый фолиант в кожаном переплёте, окованном медью. Копия этой книги раз в десять лет отправлялась прямиком в столицу, в Казённый Приказ.
Михаил Игнатьевич аккуратно вложил свежую грамоту между страниц и с силой прижал сверху свинцовую печать посадника. В дверь постучали.
— Войди.
На пороге появился Ломов. Лицо его было серое от усталости, под глазами тёмные круги.
— Михаил Игнатьевич, — сказал он глухо.
— Они на площади. Ревизор требует вашего присутствия.
Ломов перевёл взгляд на Писцовую книгу.
— Это поможет? Белозёров ведь порвёт эту бумагу в первую же минуту.
— Не порвёт, Анатолий, — Михаил Игнатьевич с любовью погладил кожаную обложку. — Вчера вечером, будучи законным градоначальником, я внёс запись в реестр. Я вывел Слободку из-под городского тягла. С этого мгновения город там больше не вправе собирать ни единого медяка налога, а также судить и посылать туда стражу.
Ломов нахмурился, пытаясь осознать масштаб.
— И купец не сможет это отменить?
— Городской глава не имеет права отменять статус Белой земли. Это уровень государства. Теперь Слободка — это «государево бесхозное». Она подчиняется напрямую Великому Князю.
Посадник по-молодому улыбнулся.
— Но вот в чём фокус, Толя… Чтобы Князь прислал туда своего наместника или обложил Слободку своим налогом, гонец должен доскакать до столицы. Дьяки должны составить указ. Князь — его подписать. А потом наместник должен доехать сюда. В канцелярии сейчас такой завал, что у нашего Александра есть зазор в три, а то и в четыре месяца абсолютной свободы.
Михаил Игнатьевич выпрямился, и в его глазах блеснула гордость.
— Белозёров уже не имеет права входить в Слободку, а Великий Князь — ещё не успел его предъявить. Я дарю парню золотое время, когда он будет сам себе хозяином и сможет выстроить такую оборону, что даже столица подавится.
Ломов сглотнул.
— Вы уверены, что Князь не заберёт его сразу?
— Зачем он Князю? — старик отмахнулся. — В столице таких поваров сотни. Князю нужны налоги и тишина на Севере. Пока Александр платит в казну и не бунтует, столица и пальцем не поведёт. Я спасаю его от мелкой жадности Еремея, Толя. А выше… выше ему бояться нечего.
Михаил Игнатьевич взял книгу и прижал её к груди.
— Анатолий, когда всё закончится — бери своих самых верных людей и уходи в Слободку. Это приказ.
— Михаил Игнатьевич…
— Это приказ. Последний приказ, который я тебе отдаю как посадник.
Ломов сглотнул.
— А вы?
— Я пойду на площадь. Выслушаю приговор. Сделаю то, что должен, а потом — посмотрим. Если все будет хорошо, то я к тебе присоединюсь.
Он отпустил плечо Ломова.
— Они думают, что победили, — сказал он тихо. — Белозёров, Совет, даже этот столичный хлыщ. Думают, что отнимут у меня город — и всё, дело сделано. Ошибаются.
Он направился к двери. На пороге остановился и оглянулся — в последний раз посмотрел на кабинет, который был его домом.
Потом вышел.
Колокол продолжал звонить, созывая Вече. Город просыпался, не зная, что этот день изменит всё.
* * *
Площадь перед Управой была полна людей.
Михаил Игнатьевич вышел на широкое крыльцо и окинул взглядом собравшийся Совет господ в полном составе. Вершинин стоял в первом ряду, старательно отводя глаза. Рядом — Савельев, Рогов, Телятников и остальные. Те, кто ещё месяц назад кланялся посаднику и клялся в верности. Теперь они смотрели мимо него, сквозь него, будто его уже не существовало.
Позади Михаила Игнатьевича выстроился отряд городской стражи. Ломов стоял во главе, рука на рукояти оружия.
Справа от крыльца замерла столичная гвардия. Княжеские знамёна развевались на ветру, и от одного их вида у Совета господ дрожали коленки. Вот она, настоящая сила.
А в центре площади, прямо напротив крыльца, стояли двое.
Ревизор — князь Дмитрий Оболенский. В плаще с княжеским гербом, с мечом на поясе, на груди — золотая цепь с печатью Великого Князя. Лицо его было спокойное и отрешённое. Он смотрел на посадника так, как смотрят на мебель, которую скоро вынесут.
Рядом с ним стоял Белозёров. Еремей Захарович сиял. Глаза его блестели, щёки раскраснелись, губы расплывались в улыбке, которую он даже не пытался скрыть. Он чувствовал себя победителем и хозяином. Человеком, который дождался своего часа.
Михаил Игнатьевич спустился с крыльца и остановился в трёх шагах от них. Писцовую книгу