– Ранняя весна – ранняя зима, – вздыхала Варя, видя, как Таня выбегает из дома и несется в сторону Рыночной площади, совершенно ошалевшая от тепла и забывшая поправить сбившийся платок.
«Ранняя весна – ранняя зима. Ранняя весна ничего не стоит. Ранняя весна – не жди добра».
И все же эта поездка в Омск была довольно веселой – ехала я на этот раз в компании, более чем странной, в такой, о которой несколько месяцев назад и думать не могла. Справа от меня в нашем возке сидела Маргарита – половину пути она говорила со мной, а другую половину пыталась читать молитвенник. Эта была маленькая книжица в черной обложке с золоченым обрезом. Заглянув в нее одним глазом, когда Маргарита только-только открывала ее, я заметила красивую картинку с маленьким ангелом, несшим крест и надписи «Pod Twoja obrone»[1], «Nabożeństwodla dzieci»[2]и «Egzemplarz dla chłopców»[3]. Несложно было догадаться, что молитвенник у нее был не просто детским, но, к тому же, еще и мальчишеским.
– Это Януша, – тихо сказала она, чтобы никто больше не слышал, – Если бы у меня был сын, я бы отдала ему. Но даже, если бы он у меня был, то, наверное, он бы не был католиком, так ведь? – она грустно улыбнулась. – Придется этому молитвеннику ждать подходящего человека, у которого будет в нем нужда.
Она пожала плечами и с тихим вздохом сунула книжицу в карман и, достав оттуда же часы на цепочке, уточнила время.
– Шесть пополудни. Даже почти что шесть с четвертью, – положив часы обратно, она покосилась на наших попутчиков, а потом повернулась к окну.
Напротив нас сидел Ваня. Укутавшись в свою шинель, он привалился головой к стенке возка и спал. Возок иногда подпрыгивал на небольших ухабах, и светлые волосы моего брата лежали теперь в беспорядке. Он иногда приоткрывал красивые голубые глаза – всегда до страшного наивные – в которых совершенно не было видно пробуждения, морщил нос, что-то тихо бормотал и снова засыпал, убаюканный скрипом колес и покачиванием возка. Его совсем не беспокоило то, что этот самый возок иногда налетает на кочки и ямины.
Вторым нашим попутчиком был Сергей Петрович Быстряев, в самом начале поездки клятвенно пообещавший моему отцу, мне и вообще всем вокруг не совершать никаких поползновений в сторону Маргариты. Вел он себя спокойно и на удивление тихо – не кричал о том, что хочет жениться на моей подруге и даже не рассказывал свои бесконечные истории и анекдоты[4]. Он просто молчал и многозначительно глядел на нас (больше, конечно же, на Маргариту), а иногда делал вид, что спит, хотя – и я это хорошо понимала – на самом деле не спал.
Причин, по которым я отправилась в Омск в такой странной компании, было много. Во-первых, я должна была ехать на примерку платья, о чем вспомнила едва ли не в последний момент. Во-вторых, Михаил к тому моменту уже был в самом Омске, куда его вызвало какое-то высокое начальство. В-третьих, батюшка меня сопровождать не мог, и это дело поручили Ване, которому как раз нужно было разузнать, когда же его определят в Казачий полк. В-четвертых, в те дни к нам как раз заехал по делам Быстряев, который, узнав о моей истории с платьем, решил, что создалась удобная оказия, и я могу поехать с ним. И, в конце концов, в-пятых, я упросила Маргариту отправиться со мной, по большей части, для того, чтобы развлечь ее, и сначала совершенно забыв о том, что еду с Быстряевым, от которого неизвестно, чего ожидать. Впрочем, как я уже сказала, он вел себя хорошо, и с ним и Ваней мы в дороге чувствовали себя спокойно.
Правда, история с Катериной, прилюдно унизившей Варю, так и осталась и торчала между нами, как кость в горле. Невеста брата так и не извинилась за сказанное, и, оставив меня и Варю, убралась с рынка подобру-поздорову. Варя уговаривала меня смолчать и делала вид, что все хорошо, но я видела, как ей было обидно, и потому молчать не стала, да к тому же, даже если бы Варе было все равно, для меня это стало делом принципа. Катерина должна была извиниться и перестать делать наивную физиономию.
Ваня вот уже две недели метался между нами, и мне было его жаль, но, даже глядя в его наивные и добрые голубые глаза, я не решалась отступить от принятого решения – никаких примирений с Катериной до ее извинений быть не может. Она же делала вид, что не понимает произошедшего, а чуть что – глаза у нее сразу же были на мокром месте, и мой милый брат снова оказывался между двух огней. Он пробовал уговорить меня смягчиться через Михаила, но жених мой был полностью на моей стороне.
Что ж, было ясно, почему Катерину в город мы не взяли, но Ваня, поехав с нами, должно быть, хотел в дороге уговорить меня сдаться и прекратить эту тихую вражду.
Сумеречную мглу совсем немного рассеивала пара латунных каретных фонарей, старомодно болтавшихся по бокам нашей повозки. Дорога была пустой и ровной, за все время мы едва ли встретили три-четыре кареты, которые тоже направлялись в Омск, но ни одна не выезжала из него.
В какой-то момент мы вдруг поехали медленнее, настолько, что Быстряев заинтересовался происходящим. Он высунулся из кареты и, кажется, дернув кучера за полы его зипуна и что-то прокричал. Голос его заглушил для меня ветер, и я ничего не разобрала, но рядом со мной обеспокоенно заерзала Маргарита, а Ваня снова сонно открыл глаза, потер их и выпрямился, озираясь и, кажется, силясь понять, где он.
Возок, меж тем, остановился, а вслед за этим Сергей Петрович вернулся на свое место.
– Подберем человека – стоит на дороге, – отдышавшись, отрапортовал он, – кучер увидал, да не знал, что делать. Я вот и подумал: подберем! Нечего в такую погоду болтаться по придорожью.
Он слегка наклонился и толкнул дверь кареты. Она растворилась и впустила внутрь немного холода и ускользающую серость сумерек.
– Залезай, мил человек! – бодро воскликнул Сергей Петрович. – В тесноте живут люди, а в обиде гибнут! Вам ведь до Омска надо добраться?
Одинокий путник кивнул и проскользнул в карету,