Мы выпили по чашке чаю, заедая его шоколадом и баранками, а вскоре в павильоне объявились и его хозяева. Размахивая руками, они показывали нам, как правильно сесть для красивой фотографии, чем очень мешали Пермякову.
В конце концов, из-за особенно громкого сегодня Агантия Пермяков уронил стеклянную пластинку. С грустным звоном она разбилась о землю.
– Ничего, найдем другую, – фотограф махнул рукой и посильнее придавил наши затылки копфгальтерами.
Вскоре к нам для фото подсели и Внуковы и неизвестно откуда вынырнувшая Дарья, после чего снова заставили пить чай.
Из внуковского павильона мы вышли уставшие, но довольные, строго наказав Анатолию беречь стеклянные пластинки с негативами, к каждой из которых Пермяков выделил нам по куску черной бархатной материи, чтобы можно было превращать изображение в позитив.
На улице сгустились сумерки, и я заметила, что Анатолий сам не свой. Мы бродили кругами по ярмарочному полю, и мне стало понятно, что в какую-то минуту момент для предложения, задуманного Розановым, может быть упущен. Я тайком ткнула его в локоть, а вслух сказала:
– Знаете, я ненадолго оставлю вас. Катерина обещалась прийти, но все никак не объявляется. К тому же, ей с утра нездоровилось. Скорее всего, отец и Ваня уехали, и дома она одна. Схожу-ка я, проведаю ее и вернусь, и, может, приведу ее сюда.
После Катерининых откровений я пожалела ее и решила не ссориться с ней, если она, конечно, сама не станет новой причиной для размолвки. Розанов, поняв мой замысел, кивнул.
– Возвращайся скорее, – попросила Маргарита.
– Мы будем ждать, – добавил Анатолий.
Я кивнула, махнула им рукой и отправилась в сторону дома.
***
Дом встретил меня молчанием. Впрочем, на всей улице, застывшей в ранних весенних сумерках, было до ужаса тихо – все ушли на ярмарку, оставив дома пустыми. Я задумалась над тем, остался ли вообще хоть кто-нибудь на этой промозглой улице, кроме меня и Катерины, и меня почему-то пробрала дрожь.
Я вошла в безмолвный дом и оглядела прихожую, а затем гостиную – всё было как всегда: голландка, диван и кресла, подсвечники, милые сердцу вещицы на столиках, керосиновая лампа, которую ночью иногда зажигала Варя.
Я поднялась по лестнице, думая о том, что поднимаюсь как-то совсем бесшумно, словно стараясь не беспокоить тишину – редкое в нашем доме явление. Впрочем, я не могла сказать, что тишина мне нравилась – скорее, просто была мне любопытна, как нечто почти неведомое и потому притягивающее к себе.
Катерины не оказалось в ее комнате (вернее, в комнате, принадлежавшей моей матери), и я задумалась над тем, куда она могла подеваться. Уж не разминулись ли мы с ней? Быть может, ей стало лучше, и она ушла на ярмарку сама, как и обещала? Вспомнив о ярмарке, я подумала о Маргарите и Анатолии – должно быть, в эту самую минуту Розанов предлагает Госе стать его женой. Согласится ли она? О, как будет хорошо, если да! Она будет самой прекрасной невестой из всех, что мне доведется увидеть. А как счастлив будет Яков Иванович!
Думая об этом, я тихо шла по коридору и вдруг услышала шорох, донесшийся из кабинета отца. Разве, уезжая, он его не закрыл? Быть может, там приоткрыто окно?
Взявшись за ручку двери, я толкнула ее и от неожиданности вздрогнула. У отцовского стола стояла Катерина, одетая в самое простое из всех, что у нее было, дорожное платье. Увидев меня, она тоже вздрогнула, зеленые глаза сверкнули, а прелестный рот исказился в кривой ухмылке. В ту же секунду я заметила у нее на руке изумрудное кольцо с головой рыцаря.
– Что ж… – выдавила она из себя, и мне показалось, будто она прошипела эти слова. – Похоже, что я не успела.
***
Когда-то Ян Казимир любил луну, но с недавних пор ее мертвенно-бледный, чуть зеленоватый свет только пугал его.
Это началось еще во время учебы в Варшавской главной школе, и проявлялось по-разному: то пеленой перед глазами, то вспышками чрезмерного раздражения на всех вокруг, то далекими чужими голосами, которые являлись ему перед сном. Как было для него, врача, страшно обнаружить, что он, тот, который знает, как избавить других людей от страданий, не может помочь себе.
Мать давно предупреждала его. Ему было восемнадцать лет, когда она умерла, и в последние три года она никуда не выходила из дома – отец ее прятал. В свете шептались об их семье, Ян Казимир это знал, но ничего сделать не мог. Отец все время говорил матери о том, что в ее сумасшествии виновата ее семья.
Это была старая история, которая прогремела на все Подляшье, а может, и на все Царство Польское. Сумасшедший отец матери – пан Менцицкий, пан-волколак, по слухам, занимавшийся чернокнижием и сгоревший вместе со своим старым домом тридцать с лишним лет назад. Дядя Яна Казимира, вышедший на пепелище из леса, тоже потом лишился рассудка. Всех их ждала эта участь. И Марину тоже.
Двоюродная сестра Яна Казимира была красива и очень умна, но, как иногда говорили старые паны из их круга, весь ее ум был направлен в хитрость и коварство. Их сосватали еще когда они были подростками – отец Марины и мать Яна Казимира были родными братом и сестрой и сговорились поженить своих детей, собираясь обойти вокруг пальца самого Папу Римского. Но что хорошего можно было ожидать от решения двух людей, которые были не в ладах с собственным разумом? Впрочем, в конце концов, будущие жених и невеста прониклись друг к другу чувствами, только вот отношения между ними были вовсе не самыми добрыми. Они то и дело ссорились и доводили друг друга то ревностью, то пустыми издевками, то мирились где-нибудь в тени старого сада, сжимая друг друга в объятиях. С каждым годом Ян Казимир все больше понимал, что жизнь с Мариной доведет его однажды до того, что он поступит, как тот писатель – Ян Потоцкий. Сделает серебряную пулю и пустит себе в висок, а может, сначала застрелит кузину. Он стал отдаляться от нее, уехал учиться в Варшаву и несколько лет не появлялся дома и не отвечал на ее полные страсти письма.
Когда же вновь настали лихие времена, и народ в Польше в который раз поделился на два лагеря, Маховский оказался среди тех, кто выступил против